чермнигова_азбука_ном1



Валерий Мамонтов

ЧЕРМНИГОВА АЗБУКА

Славословия Отцу, Земле и Предкам — все то, что осталось в поднебесном шатре, обрывками эха.

Затем было услышано краешком уха и подсмотрено краешком глаза.

Слава Отцу, ум в этом не участвовал.

Cтало быть, есть надежда, что правда здесь.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Александру Яковлевичу Коротенко, другу и учителю, без которого не случилась бы эта книга – с благодарностью, любовью и уважением.

Оглавление

Введение

Молитва

А

Анис

Анютины глазки

Б

Бабья летопись

Базилик

Боевой топор

В

Великий Печенег

Верба и Липа

Воинский конь

Волки и пардусы

Воспитание Героев

Всему свой срок

Г

Главное наше оружие

Д

Деревенская летопись

Добыча трав

Душа Воина

Е

Еще о деревах

Ж

Желтый глаз, сердечная трава, девясил

З

Заговор на здоровье

Заговор на рыбу

Зверобой

И

Ива, бузина, боярышник

Иван-да-Марья

И поможет заговор

Ирис

К

Как готовят пищу в походах воинских

Караван в Степи

Клевер

Клятва отцу-лесу

Крапива

Копье, совня, сулица

Кошачья трава

Купена неопалимая

Л

Лен

Лещина

Лилия

Лютик

Лягушечка

М

Мандрагора

Меч

Мимоза

Можжевельник, лиственница, шиповник

Молот и Молоток

Н

Наговор воину

Наговор врагу

Наговор на всяк день

Наговор ловчий

Наговор лесной

Наговор неводный

Наговор от невезения и злого глаза

Наговор охотничий

Наговор плаковый

Наговор птичен

Наговор ягоден

Начало

Наши Старые нас видят

Не счесть предков за перекатами

Ноготки

Нож

О

Оберег суженому

Об оберегах

О богатырских заставах

Оборонительные сооружения

Одолень-трава

О дубах и сухотке

О заговорах

О коте и хитром мышонке

О Матери-Земле, о травах и деревах

Омела белая

Отец Небесный

Охота

О черемухе

О чесноке

П

Пастух и Волк

Пес и Ягнята

Петрушка

Пион

Плакун-трава, дербенник иволистный

Плач

Плач Предков

Повесть о жизни воина

Подлая Степь

Попытка

Походные записи

Приворотница

Провесень

Р

Рассказ об огне, который скрывался в огне

Род

С

Сабля

Семисильник

Славен будь

Спор со Смертью

Сосна и рябина

Степная дорога

Столетник

Стычка на полдне Подлой Степи

Т

Телега и Колесо

Тис, вяз, ольха, осина

Травка-муравка

Туга

У, Х, Ч

Удильщику

Хождение Куницы

Хранительница Земля Родная

Щ

Щедротам Творца Нашего и Нашей Земли

ОТЧЕГО – «ЧЕРМНИГОВА»?

Во времена развала и уплаты по счетам только ленивый не аналитик. А вот синтез – удел немногих. Авторы этой книги уповают на чудо – синтез произойдет в душе читателя.

Потому, видимо, в текстах и отсутствуют императивы, а статьи сложены в виде словаря, голова к голове – в алфавитном порядке.

Речь в книге лишь о возможном.

В частности, название города. Ведь могло же случиться, что город был «чермным», а не «черным», — ЧЕРМНИГОВЫМ, городом чермниг — а затем утратил неудобную согласную «м», и стал-таки черным, в силу звукописи? Вот и кровь, сворачиваясь, из алой становится бурой, а затем чернеет.

Кровь не зря здесь упомянута. «Чермный» значит «красный, как кровь»

У славян не было топонимов, произведенных от черного цвета. А от красного – ого-го сколько!

Поиск в сети выдает имя черниговского князя с прозвищем «Чермный»! Не верите – забейте прозвище в поисковую строку. А где один Чермный имеется – отыщется и другой. И название города, вполне может статься, произведено от «чермного». Как море, которое мы называем сегодня «Черным»

Здесь, в объяснении логики называния книги фактически предъявлен образчик метода написания текстов. Он основан на знаниях, полученных в школе, институте, из книг и устных рассказов, на ассоциациях, на снах, на мечтах и смутных воспоминаниях.

Каждый следующий правитель переписывает историю своей страны. Однако, сколько ты историю не переписывай, а в деталях сохраняются следы подлинного хода событий.

За тысячу лет люди совсем не изменились, потому наш метод реконструкции древности, во всех ее составляющих, вполне применим. Это что-то вроде собирания из осколков глиняного горшка, который, на поверку, оказывается до нелепого подобен сосудам, выкручиваемым из «синюхи» гончарами на Андреевском спуске в Киеве.

Нет речи об исторической достоверности. То, что вы найдете здесь, можно поверять лишь сердцем.

Но в одном мы уверены.

У наших далеких предков было главное – ощущение Родины как высшей общей ценности.

Врагов у них было не меньше, чем у нас. Но патриотизм, самоотверженность, смелость и воля к победе помогла им выстоять во всех войнах – и родить нас, их поздних потомков. Слава Богу, об этом спорить не приходится! Само наше существование красноречивее многих томов доказывает, что наши деды и прадеды свою миссию исполнили.

Одной из главных задач книги полагали мы приближение к идейной целостности, к пониманию героизма как воспитательной задачи. Ведь наступили времена, когда Родине снова нужна наша верность, воля и самоотречение. Как воспитывали в своих детях эти качества предки? Давайте сделаем хотя бы первый шаг в этом направлении!

Итак, убедил я вас или нет, но тексты написаны, собраны в книгу и именно ее вы держите в руках.

Желаю вам найти что-нибудь для себя!

Валерий Мамонтов

МОЛИТВА

Склонивши подобающе голову, очистив мысли и чувства мои от случайного, отрешившись от обыденных забот и тягот, воспаряю духом туда, где скрыт от праздного взгляда кладезь времен. Полет мой неумел и несмел, но я полон решимости добраться до чистой воды, чьи хрустальные глубины хранят то, что вечно есть, неважно, было ли оно или только еще предстоит ему случиться.

Помоги мне, Господи, дай настойчивости и проницательности, силы, чтобы добираться, и слабости, чтобы весь свет был снаружи.

Помогите мне, мои Предки: вы, кого я видел и помню, кого держал за руку, – и те, чье даже имя стер песчаный поток времени. Моя душа держит путь к вашим и моим истокам, то, что откроется там – возвеличит Народ и увековечит Род. Даже, если он не будет назван.

Помоги мне, Земля. Столько раз тебя именовали и переименовывали, столько раз межевали и перемежевывали. Твое лицо испещрено следами нашей алчности. Но под этим тонким слоем, о Земле, ты же знаешь, под этой ничтожно тонкой корочкой таится твое подлинное богатство, твоя слава, и гордость, и честь. Это наше общее добро, оно состоит из твоей мощи и мощей самых славных, самых лучших, самых верных твоих сыновей. Из нашего числа. Помоги же, Земля, правильно прочесть все полускрытые знаки и безошибочно истолковать скрытые. Мы твои дети.

Помоги мне, Река. Ты хранишь в своих быстрых глубинах тропы, которыми сущее уходит к забвению, а в мир приходит новое. Не дай иссохнуть пытливому уму, напои своей мутной и свежей водою горло и душу. Выведи меня к цели, как выводишь ты к морю связки плотов, как выбрасываешь в вечную соль всех утопленников. Укрепи дух песней твоих буйных струй, пускай твой голос звучит у меня в сердце во сне и наяву. Неси меня Река, я твой.

Помоги мне, Степь. Широка ты, велика. Вместила в себя полмира. Все тебе ведомо, мириады твоих травных корешков выпивают тайны из воинов, их коней, их жен, их детей, их коров, их овец, что полегли в тебе и растворились в твоих бескрайних лугах. Сколько армий ты поглотила? Сколько народов никогда уже не возвратятся из коча? Помоги узнать, что знали они. Помоги узнать и то, что они не знали. Ведь когда-нибудь весь мир будет твоим. Будь же великодушна, дай до поры миру побыть собой, помоги ему стать выше и величественнее, расскажи о героях, о жизни родов, о преемственности и предательских захватах. Помоги, Степь, ведь ты Великая.

Помоги мне, Народ. Тебе не до того, ты, как и я, занят поддержанием плоти, летучими слухами, подготовкой к войне и воровством. Но мы же одной семьи, в наших жилах течет одна кровь, она красная. . . Чермная. Помоги мне, чтобы наше ничтожество не оказалось бессмысленной жертвой души. Помоги мне в высоком, разве так часто тебя просят об этом? Дай мне свой опыт поражений, вместе мы выкуем на этом огне победу.

Помоги мне, Друг мой.

Помоги мне, Враг.

Помоги мне, Мама.

Помоги, Жена.

Помогите мне, Сыновья.

Аминь.

А

АНИС

Трава с сильным ароматом. Важнее всего способность этого растения своим запахом отпугивать злые силы — запах аниса они не переносят. Употреблять в сочетании с чесноком бесполезно — чеснок сильнее и перебивает запах аниса для бесов. Когда-то анис считался растением зла, вероятно, из-за того, что ведьмы собирали его и пытались приучить свои творения — к запаху аниса. Корень аниса, носимый на груди, помогает человеку сохранять трезвость мысли — в прямом и переносном смыслах.

АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ

Собираются темными безлунными ночами, сушатся в темноте, так, чтобы ни один луч солнца не упал на них. Из лепестков делают порошок, который подсыпают в вино любимому человеку для приворота, а стебли, листочки и корешки носят на шее для того, чтобы пользоваться успехом любовным.

Б

БАБЬЯ ЛЕТОПИСЬ

Провесня, десятого дня, год после ухода рода на закат.

Странник умер третьего дня. Имени его не ведаем, вначале спросили, сказал – потом. А потом – привыкли странником кликать.

Старик пришел в том году. Был ослабший и сильно застуженный. приняли переночевать, все равно дом пустует, хозяина взяла черная топь тому как десять лет, детей не было. Хозяин был охотником знатным, бил белок в глаз, брал лис и волков. Столкнулся с медведем раз – и принял его на рогатину. Все легко ему было, герой был. А погиб все равно.

Потом, когда род взбрыкнул и раскололся, домов стало много свободных, но что толку в пустом дому? Ведь надобно протопить, и чтоб пахло хлебом, и чтобы было кому доглядеть хворого.

Старик сразу слег на месяц. Зима в силу вошла, морозы, метели. Оставили его. Он долго был без памяти, кашель его душил.

Лечили его так.

Приходила кузнечиха и отворяла ему кровь. Под коленом у странника поддевала ножом живую точку, подставляла горшок. Кровь шла черная, плохая. Когда в горшке набиралось изрядно, перетягивали ногу и забивали разрез золой из печи. Пока старик был без памяти, срезали прядь волос. Горшок и прядь волос кузнечиха брала и уносила в тайное место.

После страшной осени она в поселении осталась Старой, прежние старые увели всех на закат. Кузнечиха не знала, примут ли ее предки на дальних перекатах, возьмут ли в свой круг – или накажут за самоуправство. Но для оставшихся в поселении нескольких дворов она стала единственной защитницей от страхов ночи, от внезапных нападений, от вопросов и сомнений.

Никто не видел, как кузнечиха это делала, ведь она делал это одна и в тайном месте. Но все знают, что делают с черной кровью и прядью волос тяжелобольного.

Она зажигала огонь, палила на нем прядь стариковых волос со словами:

Куси-куси огонь только волосы

Пали-пали огонь только волосы

Пусть летит вверх ядучий дым волос

Пусть падет вниз черный пепел волос

Встань-поднимись, одолей хворь

Встань-распрямись, выкашляй кашель

Встань-отряхнись, выплюнь слизь

Встань-становись, отживи-иди

Потом кузнечиха брала горшок с кровью и медленно лила кровь на огонь, шепоча:

Вот лью печаль твою

Черную хворь

Рыжую дурь

Лью на огонь – ешь огонь

Выедай хворь

Выедай дурь

Выедай слабость

Выедай жар

Выедай кашель

Выедай нежить

Дай жить!

К этим словам уже огонь должен был быть залитым. она брала несгоревшие дрова и закапывала их в землю. Немного той земли она приносила к больному, когда тот спал, она ее показывала его болезни. Если бы больной старик проснулся в ту минуту, когда кузнечиха показывала землю его болезни, он мог умереть, даже если бы не понял суть происходящего.

Кузнечиха говорила: вот, хворь, я тебя спалила и закопала. Вот тебе земля, ступай туда и не возвращайся.

После семи раз, день через день, затеяли другое лечение.

Козье молоко на ночь в печь на золу, горшок заделывали лепешкой. До свету, по третьим петухам, горшок с упрелым молоком вытягивали из печи, распечатывали и заставляли странника пить его зажлёком, не останавливаясь, пока не останется пара жмень.

На этом остатке замешивали крутое тесто, добавляли в него сымалец и полученную лепешку прилепливали на грудь. Странника раздевали догола и обматывали волчьими шкурами, мехом к телу. укладывали на печь, которую понемногу протапливали. Следили, чтобы с него лилось, но чтоб не угорел. Так продолжали до вечера.

Вечером лепешку скармливали молочному поросенку. Через короткое время поросенка обмывали и закалывали, пока лепешка была внутри.

Пока закалывали, говорили:

Мать ночная, дева злая, возьми свинью, оставь человека.

Сухотка, лихорадка, кашлюнка, трясучка

Стаховина, одоробло, кривоглазка, гнилотечка

Мерзавка, злючка, ненавистница, шипяга

Отвратница, завистница, гадостница, злорадница

Возмивозьмивозьмивозьмивозьмивозьмивозьмивозьми – свинью сладкую.

Оставьоставьоставьоставьоставьоставьоставьоставь – человека горького.

После того шли с зарезанным поросенком за поселение на раздорожье. Глаза держали закрытыми. На раздорожье не открывая глаз поросенка рассекали накрест и разбрасывали части на четыре стороны света.

Потом пятясь и с закрытыми глазами возвращались в дом, ни с кем не говоря, ложились спать, не смывая с рук свиную кровь. Утром подходили к больному и здоровались с ним, словно он вернулся из дальней поездки.

После месяца лихорадки, кашля и беспамятства странник выздоровел – и к кветню уже сидел на солнышке во дворе.

В поселении осталось после междоусобицы и осеннего ухода жителей под водительством Старых к закату только двадцать три живые души. Старухи, вдовы да детишки, семеро, от двух до десяти лет. Род собирался спешно, спешил-спешил, ровно на праздник какой.

Все словно показились. Поубивали народу до полусотни, никого из убитых не стали ни прощать, ни отправлять, как звери дикие. Но и помогла их спешка. Потом, когда мы, во главе с кузнечихой, стали ходить по брошенным домам, много чего хорошего и нужного понаходилось: оружие, снасть, шкуры, шерсть, материалы разные… еды, опять же, хватило до весны.

Весною же пришлось нам снова шарить по заброшенным домам, сырым, холодным и мертвым. Нужно было пахать землю, сеять рожь, выращивать овес, свеклу всех видов… чтобы пережить следующую зиму.

Странник оказался полезным помощником и советчиком, он многое знал и повидал, он объяснял назначение материала или предмета, который находился в брошенном доме или амбаре. Следуя его указаниям, кузнечиха и ее помощницы наладили работу кузни и мельницы. Вдова кузнеца ковала, а малышня гоняла воздух. Кое-как, с грехом пополам подковали хромавшую кобылу.

Надвигалась весна, время горячее, время полевых работ. Странник посоветовал из всех участков выбрать самые лучшие и удобные, такой величины, чтобы хватило сил обработать и не умереть с голоду зимой. Он все приговаривал, что нам не надо думать о том, как жить всю жизнь, важнее наладить ее прямо сейчас и не дать погибнуть детишкам.

Странник крепчал и ободрялся одновременно с природой. Каждое утро, на рассвете, он вскакивал, обливался у колодезя студеной водою и шел к полю. На поле он скидывал с ног обувь и становился в борозду. Потом обувался, возвращался в поселение и помогал кузнечихе в подготовительных работах, которые она проводила в кузне.

Кузнечиха отбивала молотом и выравнивала плуги и бороны, взялась изготавливать ручное орудие: грабли, кетмени (слово выскочило из Странника, оказалась тяжеленная слегка изогнутая сапа), лопаты. Косы нашлись – и только, а все остальные железные орудия исчезли. Даже серпы пришлось ковать. Кузнечиха заикнулась было, что лучше сделать их летом, но Странник сказал, что это время – единственное, что есть у нее для такой работы.

Скоро пришло то утро, когда Странник стал в землю босиком, постоял немного – и важно, торжественно кивнул. Земля перестала тянуть из пяток тепло.

Пришло время пахоты и сева. Это был тяжелый месяц, все поднимались чуть свет, одни быстренько занимались хлебом и стряпней, а прочие – запрягали лошадей и выводили запряженные телеги с плугами на них в поле. В поле лошадей из телег выпрягали и цепляли за ними плуги.

Три лошади, три плуга. Поле казалось огромным. Лошадь вели под уздцы, нужно было все время уворачиваться ногами из-под ее копыт, но удерживать ее в борозде. Плуг норовил опрокинуться набок, я давила на железки изо всех сил. Мы менялись с бабами, но все равно, к вечеру я не помнила, что ела в обед.

Вспахали поле за две недели. Со второго дня пахали в два плуга, потому что третья лошадь тягала борону, на которой на корточках устраивалась вся ребятня. В первый день они радостно бросились кататься. Потом приходилось и прикрикивать, чтобы они не увиливали от этой работы. Им трудно было удержаться на бороне, которую мотало на кочках, а ведь именно кочки и комья должно было выскораживать.

На третьей неделе вышли сеять. Накануне утром Странник повытаскивал, вместе с нами, зерно на просушку, обогрев и просвет. После сортировки ссыпали зерно в дерюжки и погрузили на телегу. Вышли на поле клином, Странник впереди, а мы – по обе стороны сзади.

Что за такая за работа, вроде неторопливо идешь по полю да жмени веером раскидываешь, но отчего такая усталость, что сон не снится? Провалилась – а наутро вставай снова в поле. Той весной мы научились уважать наших покойных мужей, которые всегда тянули полевые работы на себе.

Но покончили и с севом. Неделю Странник учил ребятишек гонять ворон и галок, смастерил им крепкие рогатки, сам подшиб пару ворон и повесил их на шесте посреди поля.

Тем временем мы размечали грядки и засевали их, сажали саженцы, а кое-кто – и рассаду, если подготовил. Месяц взяла у нас посевная. Не я одна благодарила Отца Небесного, что послал нам помощника, советчика и спасителя в облике старого Странника. Кузнечиха много для нас значила, она оказалась настоящей Старой, недосыпала и недоедала ради всех. И вот так мы одолели ту первую весну.

Вскоре пошла лебеда и щавель, детские щеки покрылись загаром и округлились. Лето взялось дружным теплом и ярким солнцем, хотя и дожди поспевали, выпадая в основном в ночное время, до рассвета, утром сверкая каплями на кустах и созревающих вишнях да смородине.

Странник в это время таскал ребятню к реке и ловил с ними рыбу и раков. Он показал им, как ставить переметы, как тягать невод в заводях, даже для лесы с крючком нашел время. Дети подросли и повеселели, они снова понимали жизнь, знали свое место в ней и не маялись без дела.

Потом пришла пора первого сенокоса, жатвы, второго сенокоса, сбора огородины. Обмолот, подготовка погребов к закладке припасов, подсушивание, ворошение сена, перевозка его на сеновалы. Лето было жаркое и пыльное, песни пел только Странник, и то, тогда лишь, когда мы совсем обессиливали. Он даже пощипывал баб, чтобы работали спорее.

Стали холодными вечера, потом потянулись дымы от огорода, где тлела в кучах подсохшая ботва и обрезки собранных овощей.

Пока подсыхали овощи в кучах во дворах перед тем, как отправиться в погреба, пора была отправиться в лес, ведь и без того летние заботы не дали нам заготовить лесной ягоды. Странник и кузнечиха в один голос запретили ходить в лес по двое-трое, а больше народу никогда и не освобождалось за раз, покуда не пришла осень.

В лес нужно отправляться очень рано, задолго до рассвета. Пока пройдешь поселение, пока дойдешь до опушки и немного углубишься, чтобы хоть какое грибное место приблизилось, — глядишь, а лучи утреннего солнца уже блестит на мокрых веточках и листочках. Низкое утреннее солнце – помощник грибника, оно сверкает, отражаясь от круглых шляпок грибов, выдавая их даже самые скрытые и присыпанные листьями укрытия. Мы раз за разом наклонялись под подлесок – и видели все новые и новые шляпки.

На обратном пути засекли пару ягодников с осенней малиной, полянку с черникой и несколько грушевых деревьев. Зимою ничего нет лучше крепкого узвара из груши-дички.

Принесли полные корзины грибов. В основном были боровики, но также и подберезовики, подосиновики, синяки, решетки, моховики. Стали ходить по грибы каждый день, пока были погожие дни. Грибы очищали от лесного сора, насаживали на прутики и раскладывали на чердаках, приоткрыв слуховые окошки для тока воздуха.

Малину решили тоже высушить, а чернику стерли с медом и закопали за погребом, где на глубине по пояс уже лежали несколько жбанов и бочонков с медами, ягодами и еще один сундучок, привезенный покойным кузнецом из одной секретной поездки. Сундучок был сделан из мореного дуба, доски, из которых была набрана крышка, дивно были выгнуты. углы сундучка окованы были почерневшим от времени металлом, с выкованными на нем лозами. Отверстия для ключа и замка не было, стало быть, сундучок был с секретом. Кузнечиха как-то сказала мне, что видела его открытым лишь один раз, когда кузнец отдыхал после той поездки. Сундук полон был монет с изображенным на них мужиком без бороды в венке из листьев, вроде вишневых.

Так прошла осень, в суете подготовки к зиме, в отдыхе от летних трудов, в заготовке дров. Потом наступила зима, ранняя и дружная. Снег упал сразу до весны, мороз не отпускал за зиму ни на день. Странник в самый первый зимний день сказал, что запишет рассказ о своей жизни для того, чтобы можно было читать и не повторять его ошибок, чтобы можно было знать гораздо больше о том, что находится далеко, даже не отправляясь в дальний путь.

Он также добавил, что может не успеть записать все, ибо лет прожил много, а повидал – еще больше. Потому я должна была учиться читать и писать, чтобы записать впоследствии все, что он будет мне о себе рассказывать.

Когда я сказала ему, что не смогу упомнить многое, он засмеялся и говорит: я тебе столько раз все повторю, что тебе моя жизнь будет сниться. И это мне не очень понравилось.

Он набрал сажи из вьюшки, притащил охапку потеков вишневой смолы и сварил черные чернила, которые называл копчеными. Когда я спросила его, почему он из так называет, ведь не коптил. Он говорит: из копоти, сажи, то есть. Затем притащил охапку гусиных перьев и берестяных свертков, которые еще свекор заготавливал и хранил охапками в дальнем конце погреба.

Так началось мое обучение письму. Странник писал буквы и склады, потом показывал, как их читать, потом научил складывать слова. Через неделю я уже читала. Только читать-то особо было нечего. Но уже через три недели я писала по нескольку часов в день под диктовку Странника.

Когда я уставала, он отпускал меня отдыхать, а сам присаживался к столу у окошка и писал, что-то бормоча и рассуждая сам с собою.

Рано утром он будил меня, и я видела, что он и не ложился спать. Странник рассказывал мне о себе, каждое утро – разное, но в течение дня он несколько раз повторял свою историю. И заставлял меня пересказывать ему. Так к вечеру я уже и не могла ничего позабыть из его жизни.

Он придумал приваживать к грамоте еще детишек и баб, но успел обучить еще кузнечиху и одного шустрого мальца.

Зима была на исходе, потом начался провесень, когда Странник снова стал кашлять – и сгорел в три дня.

Провесня, двенадцатого дня

До света поднялись, испекли дорожный каравай страннику. Его обмытое и обряженное тело уложено было на лавку. Все жители украйка попрощались с ним и попросили извинения за то, что никто не может отправиться за перекаты вместе с ним. Никто не торопился, разговаривали тихо. Даже детишки не шумели, вели себя тихо и чинно. Уж они обрядов прощания навидались.

Когда Старые разделились, уходящие внезапно напали на остающихся, и перебили почти всех, кроме тех, кто был вне поселения или укрылся. Потом они ушли, а оставшиеся в живых много дней хоронили тела убитых сородичей. Всего один год прошел, дети помнят. Милостив Отец Небесный, рано отворивший реку в том году. Иначе как бы справилась горстка оставшихся с обрядом прощания с мертвыми?

Взяли тело вместе с лавкой и вытащили через окно. Выбрались все тоже этим путем наружу. Медленно пошли к реке, кузнечиха ракрошивала каравай и разбрасывала крошки по пути. Переложили тело Странника с лавки на долбленку. Развели костер на берегу, в нем сожгли лавку и остатки каравая.

Кузнечиха сказала: вот, лавки больше нет, птицы склевали дорогу обратно. Уходи вниз, Предки ждут на перекатах. Назад не возвращайся, мы очень просим тебя. Ты теперь умер и должен быть среди мертвых. А мы – живые. Мы будем помнить тебя, мы запишем о твоей жизни в нашем поселении. Ведь ты научил нас читать и писать, спасибо тебе.

Кузнечиха надела ему на руку браслет, по которому его должны узнать Предки на перекатах. Никто не спрашивал, почему чужой Странник отправляется к их Предкам. Всякий, кто рождается или умирает в поселении, принадлежит роду, навсегда. Лодку столкнули на воду. Ледоход уже прошел, вода была свободна. Течение подхватило лодку и понесло к середине реки. Раскрутило на водоворотах и вынесло за поворот.

Жители должны были молчать до конца дня, пока не сядет солнце.

Странник был хорошим человеком, но теперь, когда он умер, все его поступки будут направлены против живых, пока Предки не примут его в свой круг, пока не поставят его рядом с собой на перекатах, следить за жизнью и смертью в подлунном мире.

Еду не готовили, спать легли рано.

Провесня, тринадцатого дня.

Проснулись рано, дети плакали от голода. Испекли хлеб, достали горшок с пряженым свиным мясом. Потом начали уборку в доме, откуда накануне вынесли покойника. Скребли стол, полы и лавки, выметали пыль, золу и паутину. Сменили занавески.

Мусор сметали от стен к центру, собирали и сжигали в печи. После таких обрядов печь несколько недель дает горький хлеб. Но когда-то же и горький хлеб нужно есть.

Провесня, четырнадцатого дня

Кузнечиха ходит теперь по утрам в поле, разувается и проверяет пятками землю, а мы гадаем: почует тепло – или скажет наобум, ради нашего уважения.

Моя коза привела козлят, четверых. Это редко у коз весной бывает.

Провесня, пятнадцатого дня.

Отправились в лес, в прошлом году было не до березового сока – и Странник все сожалел, что об этом позабыли.

В лесу студено, лежит источенный снег. Поставили горшки, показали все места малому.

Теперь он будет обходить березы, сливать сок и выносить его на опушку. А к опушке уже мы подгоним воз и соберем все сулеи.

Насобирала пролесков.

Провесня, шестнадцатого дня. Кузнечиха позвала в кузню. Целый день ворочали плуги и бороны. Лошадь снова захромала. Кузнечиха нашла заготовки для серпов. Ковала полдня. Вышел пшик.

Провесня, семнадцатого дня. Чтобы хлеб хорошо подходил, надобно взять сушеных шишек хмеля, растереть и смешать с кусочком теста. Тесто очень хорошо вымесить и положить в погреб. Кусочек теста утром добавить в опару для хлеба.

Снова полдня в кузне. Плуги и бороны готовы. Серпы решили использовать старые и пока не ковать ничего сложного, тем более, что запаса выкованных подков, ножей и кос у нас есть.

Кветень, второго дня.

Дни пропущены по болезни. Это была простуда. Кузнечиха взяла других помощников, покуда я болела. Теперь все инструменты готовы к пахоте и севу. Теперь мы с ней вытягиваем на теплый и яркий простор мешки с зерном, предназначенным для посева.

Теленка опять забыли в лугах на два дня. Ох, кто-то его в конце концов у нас заберет.

Кветень, третьего дня.

Сегодня кузнечиха важно кивнула, точь-в-точь, как Странник год назад.

Это значит, что завтра мы начинаем пахать. Потом будем боронить и сеять.

Хлеб в печи сегодня уже не был горьким.

БАЗИЛИК

Считают, что базилик притягивает духов воздуха.

БОЕВОЙ ТОПОР

Приходилось слышать распространенное мнение, что боевой топор — оружие разбойников и бродяг. Это неправда, у бродяг вообще нет своего оружия, их оружием всегда является то, что они сумели украсть.

Настоящий боевой топор коваль изготавливает не в пример легче, нежели меч. Это всегда небольшой и не тяжелый кусочек стали. Хотя топор и предпочитают пешие воины, но и у богатырей он частенько к седлу коня приторочен.

В лесу, в степи, везде топор может пригодиться. И дорогу расчистить поможет, и засеку сладить. А уж в бою — запросто можно было и щит вражий расколоть и кольчугу нарушить.

Боевым топором детей пугают, говорят: кааак рубанут огромным топором, с локоть шириной. Люди боязливы и глупы. На самом деле боевой топор редко бывает больше обычного, какой имеется в каждом дворе.

А попробуй-ка в пылу боя помахать своим обычным топором! Сможешь? Так что ж говорить попусту?

Топор, идеально подходящий для боя и сочетающий в себе все лучшие качества: его лезвие изогнуто к низу, вся сила, приложенная воином, идет именно на удар, что дает удару огромную силу. По бокам обуха — щековицы, тыльная часть укреплена мысиками, и те и другие предназначаются для наипрочнейшего крепления топора на топорище. Отличием настоящего нашего топора, сделанного нашим ковалем, является дырка на лезвии. Ковали придумали эту дырку для крепления кожаного кожуха, а также, чтобы просто повесить за эту дырку топор на стену.

В

ВЕЛИКИЙ ПЕЧЕНЕГ

1. СМУЩЕНИЕ ЧЕРМНИГ

Яро вскипают меда в чарах Чермниговых

Столешницы дуб укрыт от глаз полотном

По полотну по червлено-черному, по золотой кайме

Расселись важные глухари, жемчужные дрофы

Сорокопуды, стрижи, сороки, синицы и соловьи.

Ловкие бабьи пальцы пускали и пускали утку поперек основы

Они и всегда крадутся поперек, словно тати в нощи

Их повадки лисьи, их повадки рысьи. Горе мужу и горе властителю

Против кого они тайные пряди прядут и плети плетут

Многие славные, многие сильные рухнули словно соломенные снопы

Когда бабьи хитрости двинулись тайно на бой с ними

Когда женский ум замыслил свое и решился взять не спросясь

Великие войны были проиграны и славные царства в пыли и поныне

По воле длинновласых мастериц любовных утех и тайных интриг…

Чирки и куропатки запутались в листве и траве

В серебряной и золотой, где жемчуг речной притаился

Тяжелая длань Чермниги крепкого, Старого Чермниг, Поляна

Перепуганных птиц прикрывает и комкает злато каймы в кулаке

Тяжко склонилась глава Старого над полным яств столом

Дума тяжелая мощно вплелась в лик, полный забот о Чермнигах

Злая новость кипит в Поляна уме и разрушила радость застолья

Словно соколом в небо взлетел Старой – и огляделся прямо из зенита

А и вся Земля Чермнигова под ним протянулася, разлеглась

Полюбуйся, Старой, покрасуйся, какова я, Земля Чермнигова

Та, какую ты должен беречь-уберегать от Печенег-Чиримисов

От всяких чужаков, что из Великой Степи, что из Полесских Болот…

Разве важно, вырвется ли злой отряд воев из сердца мутных трясин

Одетых в волчьи и медвежие шкуры, туго жилами перевитые

С тяжелым сучкастым дубьем, заскорузлым от черми, в руках

В лапах, поросших рыжею шерстью, с безумием в белесых очах

Несущих всякому, кто будет увиден ими, скорую смерть

Так нелегко воям Чермниговым убивать этих диких людей

Десять стрел вонзать в грудь, мечом накрест рубить и рубить…

Или коротконогие и мохнатые коники принесут Печенег

Прилетят из Степи перед самым выходом солнца из восточных ворот

Скрадаясь в сизом тумане, стелючись в лозах вдоль малых речушек

Не подняв из гнезда ни куропатки, не вспугнув ни козы, ни лисы

Вырываются от реки, вкрадываются в створки ворот Чермнижьих

Сеют в улицах огонь и страх, смерть и вопли в дыму

Не грабят, не уносят добро, не уводят в полон

Но жгут и насилуют, портят и режут Чермниг словно скот

Так понимая защиту своих бескрайних лугов

Так понимая охрану своих стариков и детей…

Или в безлунной плотной ночи, когда псы уснут, прикрыв лапою нос

Когда в глазах у стражей полыхают неведомые черные звезды

Из дальних низовьев Великой Реки, против нее

Против законов речного лона и против ветров

Беззвучно окуная в невидимую речную волну бревноподобные весла

Тяжко, как меч сквозь двойную шкуру быка

Поднимутся лодьи от самой Великой Воды, ведомые Кермачами

Поднимутся лодьи, что пришли из красных земель

Из-под солнца другого и из-под неба другого, из-под чужой луны

Что смотрит рогами в другие края Великой Матери, Сырой Земли

И приведут Кермачи своих черных людей.

Черных от солнца чужого

Черных от дивных плодов, что в бесчиcленности, сами собой

Вырастают из красной земли, чтобы воям отдать свою плоть

Ни шороха не шерохнут, ни стука не стукнут лодьи

Когда остановятся возле крайних домов заводи Кожемячной

Тихо сползут на белый песок черные тени черных людей

И запылают дома и хлевы и лавки и кузни и мастерские Чермниг…

Нет тебе разницы, Старой Чермнигов, крепкий сердцем Полян

Откуда и кто придет твоих Чермниг сокрушать.

Должен ты быть готов ко всему, и любой наскок отскочить

Любую навалу должен ты отвалить, таков твой путь, такова судьба

Старово Чермнигова, что одною ногою стоит на перекатах Реки…

Не раз саморучно рубил чудовищ лесных, копьем снимал Печенег

Не одну лодью отправил вниз, к духам Большой Соленой Воды…

Так отчего же чермью налились очи твои, и набрякли виски?

Что за весть пожирает твой острый ум и будоражит сердце твое?

Неужто невиданные враги идут оттуда, откуда спасения нет?

Неужто гнилое дыханье болот прорвалось через дубрав благодать

И стремится пожрать детей и скот и сделать воду ядом гнилым?

Что подняло тебя, о крепкий Полян, из-за праздничного стола

За которым ты торжествовал, заручая дочь за лучшего воя Чермниг,

За Благиню, светлого воя, стоящего над Чермнигами, кто с мечом

Над всеми Чермнигами, кто с копьем, с пращею и с луком

Над теми премудрыми, что мечут бревна и камни дальнометом

Над теми, кто день и ночь в кузнях кует раскаленный металл

Кто кожу мнет и надевает ее на железный каркас,

Вот сколь Чермниг знают ум, силу, смекалку и мудрость Благини

Вот кому захотел отдать Полян свою красавицу Лану

Вот кому доверил и город, и стены, и славу, и будущее всех Чермниг

И великую славу былую, и вечную Предков жизнь

Которая, как известно, лишь до той поры длится, пока бьется сердце

В груди хотя бы одного Чермниги, дитяти, женщины, старика…

Что же узнал премудрый Полян, что зачернило лик его светлый?

Прибыли конные из Степи, во главе с братом Великого Печенега.

Никогда ничего хорошего не приходило в наш дом из Великой Степи

Если не шли туда вои, чтобы твердой рукой навести порядки свои…

Донесли с дальней заставы, резвого сокола прислали с письмом

Печенеги еще далеко, и у Поляна есть время решенье принять

Как принять этих важных гостей. Пригласить ли на пир?

По-братски сдвинуть чары с врагом, с которым худой мир

Перемежается долгой и доброй войной.

Знает любой Чермнига, что лют и недобр Печенежий глаз

Где праздник и радость Чермниг – там Печенеги будут кликать беду

Где заручины – там постараются так, чтобы домовину воздвигнуть

И править тризну Чермнигам за тем же столом.

Но невместно теперь войну со Степью вести

Высоко стоит над Степью Великий всех Печенег

Хитростью, умом, уговорами, ловкостью, открытой войной

Сумел Великий объединить степь под своим совиным крылом

И будет тяжелой, неподъемной, жадной до черми с ними война

А и нельзя ни праздновать, ни не пригласить.

Отсылает Полян Лану далеко в девичью светелку ее

И велит Благине отправиться в дальний предел, от беды подале

Бабы переменяют скатерки, чары, приносят новые короба

Все это молча, с укором Поляну в крепко поджатых губах

Дурное предчувствие овладевает всеми седцами Чермниг

Каждый поднимает глаза к небу и возносит просьбу Великому Отцу

Не оставить народ без защиты перед лицом врага

Будто пенный поток, струится конный отряд по Великой Степи

Вьются по ветру иссиня-черные конские гривы

Припали всадники смуглые к шеям низкорослых своих скакунов

Желтое, коричневое, черное убранство, валяные шапки и сапоги

Луки и колчаны, изогнутые мечи, маленькие кожаные щиты

Один из отряда, в коричневом с синим, жирный, зыркастый,

Всадники впереди, всадники позади и по пятеро с каждого бока

Вот они уже подлетают к броду, пыля копытами по огородной тропе

Вот поднимаются по дороге, ведущей под своды башни сторожевой

Их встречают настороженные взгляды вооруженных Чермниг

Какой-то малыш застывает, испуганно глядя на конную кавалькаду

И мать хватает его, и торопливо утаскивает с глаз долой

Гулко звучат копыта во дворе Детинца. Печенеги спешиваются

Вои ведут их в залу, где во главе стола восседает Полян

Славен отвар мяты и хмеля, дивно освежает он усталые лица гостей

Странно видеть чужие лица, утираемые рушниками Чермниг

Полян вежливо и радушно трижды приглашает гостей к трапезе

Льются в чары меда, их ароматы кружат головы, щекочут ноздри

На столе, в коробах и глиняных подносах, дивные яства

Плоды деревьев и кустов, медвежья лапа, лосятина с клюквой

Бараний с кашей бок, обложенные грушами куропатки

Чирки, замаринованные с квашеною брюквой, икра трех цветов

Оранжевые раки, серебряные бревна осетров, бочонки с квасом

А также сок березовый, игристый, с яблоками вымоченными

Огромный и пахучий каравай, и пироги с начинкой всех мастей

От шеек раковых до перетертой тыквы и медовых ягод лесных

Да, от этого стола нескоро отвлечешься, как присядешь к нему

Но гости нежданные и неприятные недолго предавались вкушению

Вот главный, брат Великого, отер ладонью желтой жир с усов

И начал речь свою единоутробный брат Великого всех Печенегов.

-Кто выше слоя седьмого Верхнего Мира подняться бы смог?

Кто тот избранник, кого пощадит посвист Камчи Смертоносной?

Кому по плечу снег из перхоти конской, ливень из сечи кобыл?

Чье горло не пресечет из лошадиного таза секач в руке Ордоглы?

Чье дыхание может смешаться с паром из ноздрей Небесных Коней –

И остаться дыханьем, а не сделаться хрипом смертным его

Все вопросы эти ни мне, ни тебе, Полян, ни к чему:

Мне ведом ответ, а тебе его не узнать никогда.

Хоть обернешь себя мокрою кожей быка и высохнуть дашь на ветру

И выкачивая начермненные зенки, станешь выть и почти умирать,

Пока тяжкий конец нагайки великодушно коснется твоей головы,

Пока легкий ветер выдернет твою суть из туши твоей

Пока пар от лугов поднимет тебя в Верхний Мир, в Нижний Слой,

Пока ты не отслужишь год соколом, год псом и три года конем

В каждом слое Верхнего Мира наших Богов, наших Вечных, удел чей

Ты никогда не поймешь, не поймешь их проклятий и даже похвал

Никогда не проникнешь в тайны Верхних Шатров на нижней траве

Никогда не вырвешь волос из гривы Небесных Коней

И не будешь знать, как вырастает в конском желудке трава

Как кони едят птиц, и птицы кричат голосами людей

Как пылает огромный костер, и на треноге вечно кипит Бараняк

И покуда кипит он – стоит мир, и Второй и Первый, и Этот стоит,

Тот, в котором твой город оседлал холм, что навис над рекой,

За которой царит над миром Степь, а над Степью – брата шатер,

Из которого к тебе я пришел и говорю:

Склони главу перед Великим Хозяином Бескрайней Степи!

Тихо стало в зале, где стол изнывал от еды, а вокруг оказались враги,

Лицом в лицо, взглядом пронизывая вражеский взгляд

Но молчали гости, и каждый Чермнига молчал

Через раскрытое летнему ветру окно доносился смех косарей

На дубовой ветке заливался-пел соловей

Из-под сводов ворот раскатился гул звонких копыт

Прежде, как Поляново сердце шевельнуться смогло

Как послало в его седую голову горячу волну.

То не могучий кузнец шурует в горне своем черною кочергой

То не бык могучий воротит хлипкую загородку в хлеву

То не белый орел засипел, защелкал клювом своим

А серебряная чаша, словно хмеля лист, смялась в Поляна руке

И потек мед густой между важных дроф и глухарей, скатерть темня

И налились чермью неподвижные очи поляна, Старого Чермниг.

Словно залаяла в зале худая лиса, подбирая облезлый хвост

Словно ворон каркнул с ветки прижженной грозою старой сосны

Словно зашипела ядовитая смертным ядом степная змея

Так заперхал, захихикал, захохотал полный черной злобы степняк:

— Полно-полно, хватит гневно брови сдвигать, гордый Полян

Разве не понял ты веселую шутку мою?

Разве кто-то сравнится с Народом Твоим, и нашим, Степным?

Или народилась сила такая, чтобы нам с этой силою не совладать?

Или нам есть что делить, или не бесконечны Леса и Великая Степь?

Это шутка была, разожми кулаки, налей себе меду – и пригуби

Выпей чашу за вечную дружбу, за прочный мир в лесу и в степи.

Медленно гнев отпустил могучих Чермниг.

И тогда степной гость нанес коварный удар прямо в сердце, говоря:

— А чтобы понял ты, чтоб поверил в искренность нашу твой народ

Чтобы всяк на земле почувствовал дружбу наших родов

Чтобы знали: если напасть на вас, то поднимется Степь защищать

А наскочишь на Степь – придут воевать Леса

Если тронешь барашка, или мохнатого каурку-коня

То из высокого Детинца сразу ж стрела прилетит

А обсядешь стены, станешь огнем их жечь и таранами бить

Со спины, из тьмы – смерть твоя на каурах возникнет из тьмы

Разве речь неправую я веду о верности наших родов

Разве не велено небом защищать пределы соседей своих?

А коль так, то знай: приехали мы по обычаям вашим вершить судьбу

И судьба такова, о мощный Старой Чермниг, благородный Полян

У вас есть товар, а у меня есть мой брат – Великий наш Печенег.

По вашим обычаям – купец, для товара, для дочки Ланы твоей

Коль для нас великая честь сватать дочь Старого Чермниг

То и для тебя честь, что станет родней для тебя Великий всех Печенег

Дочь твоя достигла лет невесты, во всех землях известна ее красота

А и наш жених – великий воин, и соколом над всей степью парит

И волком пробегает землю, из края в далекий край

Несчетно число его стад овечьих и конских его табунов

Несчетно и жен число, но для Ланы хорошее место есть у костра

Славное место есть в сердце Великого из Печенег

И прекрасное место есть в шатре , среди пышных и высоких шатров

Вот зачем приехал я, вот каков был прекрасный моего брата приказ

И теперь, Полян, каков твой будет ответ?

– Мне подумать надо.

– Думай, конечно, серьезен вопрос.

Ведь единственную дочь родил, Полян, ты себе.

Ведь одна была всегда жена у тебя, не то, что у нас.

Чем славнее воин, тем больше жен, тем больше детей у него,

А у труса – хотя таких среди нас, Печенег, и не встретишь, но

Если бы трус воином был Печенегом – не знать ему жен,

И детей не иметь. Вот как доблесть мы продлеваем.

Знаю, что и вы когда-то по несколько жен пускали к костру.

Но теперь – не стану я ваши обычаи подвергать отрицанью.

Ведь все ближе миг, благородный Полян, неприличны сомненья.

Каков будет ответ? Что мне брату, у чьих ног я живу, прокричать

В высокую его высоту?

Присядет ли дочь твоя Лана к костру в центре нашего мира?

Плачь, Благиня. Ты рожден для высокой судьбы. Люб ты людям.

Старой над Чермнигами, славный Полян, выбрал тебя тем,

Кто возьмет под уздцы деву-судьбу и народ поведет меж огней

К лугам, к колосистым полям, к рыбным заводям и ягодным чащам

К мощным стенам, к высоким домам и мастерским, где шум и огонь

К шуму славы и крикам веселья, к богатству и многолюдью

Он тебе посулил свою дочь, Лану, светоч Чемнижьей земли

Деву, без которой не быть судьбе твоей ни светлой, ни доброй.

И успел свою речь открыть cтарой Полян, однако – не успел огласить

Кто жених, кто невеста – и чья едина отныне судьба.

Ах, не произнес. Отчего-то слезы текут из Благининых глаз.

Почему прискакали, зачем здесь близкие родственники печенега?

Что за тайные речи точатся в высоком покое за пышным столом?

И почему на сердце груз, словно мокрой сосны бурое рухнуло тело.

Благиня решается тайком проникнуть в светлицу Ланы. И проник.

Безмятежна светлая Лана, не понимает, отчего встревожен Благиня.

– Ты, воин, ступай прочь, невместно здесь тебе одному находиться.

После, после, когда введет тебя в покои эти Полян, поговорим.

– От этой минуты все дальше тот миг, о котором речь твоя.

Веет холодом от облаков, веет смертью, пора в путь, коли любим.

Счастье мое, моя любимая, свет моей жизни!

Знаю я, что странны тебе станут речи мои,

Но я также знаю, не знаю, откуда,

Что любовь нашу ради общей выгоды твой отец сейчас предает.

Скажи, что сделает мудрый Старой наш, великий Полян,

Если высокие гости попросят для Печенежища руку твою,

Что станет отвечать им, как будет выбираться хитрый отец твой

Из разговора, где отказ приводит к войне?

А мне без тебя жизнь не будет ни матерью, ни путеводной звездой

Ты моя Лана, ты моя Родина, мать и отец

Возьму тебя на руки, радость моя, возьму тебя на руки

И спрячу в потаенном сердце далеких болот

Спрячу в самой глухой глуши

Спрячу в самый туманный туман.

Люб ли тебе я, сердце, радость моя?

Пойдешь ли со мной, от отца, что сейчас нашу любовь предает?

Говори, не молчи, ведь отныне у нашей любви каждый миг на счету!

– Я, да, конечно, люблю тебя, Благиня, люблю.

Я, нет, конечно, никогда не брошу отца

Никогда не предам свой род, не брошу народ

Ведь мой отец одной ногой на перекате, в лодке стоит

И ты его не предашь, ведь тебя я люблю

А значит, чисто сердце твое и гноя нет в нем и подлости нет

Мы останемся, милый мой – и примем такую судьбу,

Какую нам Предки сулят и Великий Отец.

И целовала его горячо светлая дева, Лана, дочь Поляна отца.

А и отец ее в миг этот вошел. И не сказал ничего Благине Полян.

В самый глухой час стражи ночной, когда дыбятся тени слов

В черных тенях пряча свой запретный маршрут

Покидает Благиня покои свои, никому не сказав

Выбирается воин через верх настраженной стены

Упадает беззвучно в травы цвета трясинной тьмы

И ползет ужом мимо кварталов торговых над сонной Рекой

Нет у него ни меча, ни копья, ни щита, ни ножа

И не звякает кольцами хладными кольчуга на нем

Не перекинут лук через плечо и не трясется колчан, полный стрел

Темный плащ, рубаха охотника и штаны из кожи быка

Все незаметно в нем, только глаза горят безумным огнем

От общих мостков тихо отвязывает долбленый челнок

И выводит его на стремнину грабовым твердым веслом

Ложится в лодке, отдавшись на волю Реки

И шепчет, глотая горькую злую слезу:

– О хозяйка моих потаенных желаний, владелица всех моих дней

Ты полна, как только может что-либо в мире полным быть

Твоя сладкая влага поила меня, когда я не мог встать в колыбели,

Когда бегал в пыли придорожной в рубашечке, да без штанов,

Когда первого волка добыл, выйдя в метели навстречу ему с ножом,

Ты меня омывала и силы возвращала после драк в кулачки на лугу

Ты несла меня на своей спине, и топила, чтоб мне всегда выплывать

Ты учила меня повадкам птиц, и словам рыб, и уловкам зверей

Я твой сын, о Валко, я твой навсегда, я хочу в тебя уйти в конце

Нет ноги моей в челне на перекатах твоих

Но сердце мое утонуло в тебе

Реки, о Рече, ты знаешь, ты веришь ли в правдивость рта моего?

Знаешь ты, что тебе вольно плеснуть, чтоб шевельнулось сердце мое?

Спаси мою любовь, спаси мою любовь, спаси мою любовь, Валко!

Пусть Печенег Великий умрет, сгинет смертию злою

Пусть мудрый Небесный Отец его заберет, навсегда унесет

Я молю, о Рече-Рече-Рече, я ловлю каждую каплю лепета святого

Забери Печенега, забери его, сживи со свету, он твой-твой-твой

Пусть его тушу пожрут твои раки, пусть его зенками играют мальки,

Пусть его пальцы грызут плотвы, пусть в его брюхо закопается

Великий отец-сом, которого я трижды отпускал со своей лесы

Которого я дважды выпускал из своего бредня

И который однажды схлестнулся со мною и оставил этот синий шрам

Да станет Великий Печенег жителем твоих прохладных глубин

Пищей твоих слуг, игрушкою малых живущих тобою существ.

И быть по сему!

При этих словах Благиня опрокинул свой челн и сгинул в воде

Тихо стало над сонной рекой, только плескались под берегом караси.

Вот кто-то шумно вздохнул вдалеке. И упала опять тишина.

Нет, это не все тихие тайны ноченьки той, людной она задалась.

В то же время, или позже, но немного совсем, чуть-чуть-чуть,

Из девичьей светелки прослизнулася тень

Сном немым проплыла мимо сонных стражей внизу

И растворилась в черных от темноты ночи кустах.

Через недолгое время посреди сереющей светом чащи лесной

Появилась девичья фигура перед стражем лесным, кленом резным

Быстрым движением сунула руку в дупло

И достав что-то, спрятала под плащом.

Из бутылочки малой окропила кругом себя

Из мешочка кожаного осыпала землю у ног своих

Откусила от хлеба и глотнула воды глоток из корчаги

Стала прямо и помолчав, громко произнесла:

О Великий Лес, хозяин моей судьбы, властитель моих тайных дум!

Тебе ведомо все, что таится в моей груди

Все секреты, все тайны, вся злоба моя и любовь

Все принадлежит тебе, мой властитель.

И вот, случилась беда. Мой отец, что на перекате одною ногой,

Вдруг ослеплен был страшными людьми из далеких степей!

Вдруг его опоили, околдовали, лишили ума

И теперь он меня отрывать решил от тебя

От Чермниг, от рода, от дома, от семени и от семьи

Все мое – твое. И вот, у тебя отнимают меня

Я должна, по слову отца, отправляться в далекую Степь

Где меня сделают не Ланой, не мной.

Где меня в поганого Печенега жену превратят

А у того поганого три ста по лавкам жен

А у того поганого пять сот под лавками сыновей

Среди тех сотен сгину я без следа

Среди тех сотен пропадет мой сын навсегда

Спаси меня, как всегда выручал

Спаси меня, спаси для себя

Чтобы вновь считать года по воле твоей

Чтобы зиму ждать, гладя огненную пятерню

Чтобы соком твоим весну привечать

Чтобы ленты свои вкруг тебя вязать

Спаси меня, убей поганое Печенежище!

И сбросила плащ, сверкнув белизною тела своего

И упала, и стала кататься по травам росным древа вокруг

Расцарапала живот свой, и бока и грудь

И смешала кровь свою с рассветной росой.

Через время короткое тихо стало в лесу

Как вернулась в светелку Лана – того не знает никто.

Как не встретились Благиня и Лана, знает лишь Небесный Отец.

Видать – не судьба. Закатилось солнце светлых времен.

2. КУРГАН ВЕЛИКОГО ПЕЧЕНЕГА

Почернело небо над Великой Степью. Скрыло небесное воинство от глаз ясное Солнце. Плачет-рыдает Великая Степь, не мешай, Солнце!

Поникли луга, согнулись травы, что выросли выше всадника. Полегли сочные пастбища, спрятались птицы и звери, малые и большие. Плачет-рыдает Великая Степь, не мешайте, звери, исчезните, птицы!

Пересохли речушки, что весело журчали под конскими копытами, что щедро поили великих и малых рогатых, которые после травяного пира тянутся к воде на закате. Но не видно их рогов, не слышно их мыканья, блеянья, фырканья и хлестких щелчков хвостом. И не являйтесь, степное скотство травное, ни шороха, ни звука! Рыдает-плачет Великая Степь, скройтесь!

Скройтесь, соколы! Скройтесь, орлы! Прочь, волчьи стаи! Пускай все живое исчезнет, когда Великая Степь плачет-рыдает, прощается с самым большим Печенегом, отцом и защитником всего бессчетного Печенежьего роду-племени!

Это он, Великий Печенег, любил Степь, как родную Мать и Жену, знал, словно пастбище своего детства, уважал, будто Предков и управлял жизнью в Степи так, словно Степь была его тарелкой!

А теперь его нет. Пришло время – и не в бою, не на охоте, не посреди пылающих остовов домов захваченного города, не в драке доброй с кулачными богатырями-батырами…

Умер Великий Печенег во сне. И никто на свете не знает, почему.

Но весь мир узнает, весь мир услышит! Завтра, перед тем, как отправится Великий Печенег в вечное путешествие к Богам, шаманы станут в ряд перед всем миром – и прозвучит обвинение убийце в лицо!

Услышь, мир Степи, Лесов и Рек! Созывает вас Печенежище, во все земли полетели, поскакали послы. Сбирайтесь, Князья, Правители, Жрецы, Старые, Дождевики, Травники, Лесовики, Пустынники! Придите, не медлите, надлежит вам проститься с мертвым Великим Отцом Печенегов, прежде чем поднимется над ним превеликий курган.

И кому-то из вас предстоит отправиться с ним, вечно страдать убийце от рук его жертвы!

Этот курган, насыпанный руками холм высотою до неба, скроет в себе все, что составляло жизнь Великого Печенега, было его жизнью, помогало его жизни цвести и радовать Мать, Великую Степь.

Закатывается солнце над Степью – в огненное море ныряет, шириною на полнеба, алое, алое, алое, алое, словно чермь.

Темнеет травное море, индевеет от седой росы, укрывается в туманах, чтобы остудилось и увлажнилось пересохшее от соли слез лицо Великой Степи, чтобы промыло ее запухшие глаза, что превратились в крошечные щелки. Темнеет небо, угасает, только на западе оплывает слюдяная кисельная пленка сиреневого цвета.

Но тает и она, исчезая, когда приходит ночь, укутывая все живое и мертвое в мрак и темень, в тишину и недвижность.

Горят во тьме костры, окружая помост с телом Великого Печенега. Высится помост, угрюмый, черный, недвижный и безмолвный.

Спит Великий Печенег, спит мертвым сном, окутанный дымами. Тяжел дух собранных шаманами степных трав, ядовитый дым заставляет кашлять до рвоты. Охапки травы сушеной душат костры, сникает пламя и замирает, ибо трава эта не простая, она останавливает движение жизни во всем живом. Ведь невозможно допустить, чтобы рядом с мертвым Властителем трепетала и пульсировала живая жизнь! Все живое должно пережить ужас смерти вместе с уходом Великого Печенега.

Три дня и три ночи шаманы сидят у костров, швыряют в жадный огонь связки сухих трав своими покрученными коричневыми пальцами. Три дня и три ночи шаманы проводят без сна, шипят и шепчут, плетут словесные обереги, просят и молят Предков и Богов принять Великого Печенега в сонм. Три дня и три ночи есть у шаманов, чтобы получить от Богов и Предков подтверждение их милости. Роду надобно воодушевление перед лицом смерти правителя. Ибо род должен идти вперед и нести с собой лучшее из того, что случилось прежде.

Три дня и три ночи выведывают шаманы имя убийцы у мертвого Владыки. Молчит Великий Печенег, его горло, его язык больше не подходят для простой речи. Ему теперь пристойно говорить на языке Богов. Бьются шаманы, не должен скрыться от них убийца, новый день откроет его лицо!

Новый день принесет избавление от трудов. Новый день увидит церемонию прощания.

Во время церемонии, перед закатом наступающего дня, шаманы перейдут в небесный род вместе с Великим Печенегом и его убийцей.

Огни костров скрыли темное лицо Матери-Степи в ночь накануне дня церемонии. Прибыли званые чужаки. Прибыли соседи. Прибыли союзники. Прибыли враги. Завтра, когда солнце будет в зените, завтра, при свете дня, на виду у рода, чужаки войдут в стан, чтобы преклонить колена перед величием мертвого Властителя. Завтра они должны будут отдать дань, которая по праву принадлежит ему, многие годы решавшему, кому жить в Степи, а кому умереть.

Но берегитесь, чужаки! Не смейте шататься в темноте вокруг стана, сядьте смирно у костров и ждите рассвета. Нарушитель этого нерушимого закона будет безжалостно убит, а тело его отдадут птицам.

Каждый печенег в раннем детстве, сидя у костра, слышал от стариков правдивую повесть о страшной сече в безлунную ночь. Сталось это в давние времена, когда печенеги прощались с матерью прадеда Великого Печенега. Сражаться пришлось всему роду, от мала до велика, ведь нарушителем оказался большой отряд половцев. Половецкая дружина отказалась остановиться, повернуть, убрать оружие – и тем определила свою судьбу. Тяжкая битва разразилась тогда в полном мраке новолуния. Род сохранил лицо перед Предками, защитил свою честь. И невозможно описать тот ужасный пир, который устроили птицы.

И долго, долго считали своих убитых печенеги, много дней отправляли и отправляли шаманы, новые шаманы, молодые, которые путались в словах и спотыкались от волнения и неумелости, все отправляли караваны погибших в страну Предков.

Разве не поэтому так вскинулось Великое Печенежище и сейчас, когда раздались крики стражи, когда щелкнула первая тетива и раздался первый глухой удар – железо вошло в мясо!

Памятная ужасная ночь повторялась! Неведомый отряд пытался прорваться к погребальному стану Великого Печенега. И неизвестным бойцам это почти удалось! Уже рычали их кони над средним в ряду шатром, когда в бой включились бойцы из тысячи младшего племянника с дальнего восточного предела. Печенеги отчаянно врубились в чернильно-неразличимый строй чужаков, раздались удары от падения на землю мертвых тел. Бой был решен. Печенеги снова одержали верх, как всегда, когда речь шла об интересах их мертвых сородичей и Предков. Нападавший отряд растаял во тьме. Когда рассвело, стража с удивлением увидела, что вместо мертвых тел на траве остались лишь ржавые пятна крови.

О, этот рассвет, это начало последнего дня, это начало новой эпохи в жизни Печенежища…

Бледное светило дает свет этому великому дню. Шатры стана перестроены против обыкновения ставить стан кругом, с шатром Великого Печенега в центре. Они стоят в два ряда, образуя улицу, внутри которой сложены огромные костры, лоснящиеся от жира, готовые загореться. Перед входом в эту улицу, там, куда должны будут прибывать все гости, расположен ряд долбленых корыт, полных воды. В конце прохода, за кострами – большой помост, на котором возлежит Великий Печенег.

Тишина стоит над станом печенег. Молчит Великая Степь, хранит молчание ветер…

… Солнце входило уже в зенит, когда задымились костры, давая сигнал гостям. Цепочки конных и пеших потянулись к началу прохода между шатров.

Гости спешивались, их животных, коней, верблюдов, иногда волов, запряженных в повозки, отводили на пастбище, огороженное неподалеку. Прибывшие чужаки проходили к корытам, их усаживали на высокие верблюжьи седла, женщины и дети снимали с них обувь, обмывали им ноги и обтирали холстом. Гости, оставшиеся босиком, направлялись к помосту. Шли по мягким войлочным подстилкам, овечьим шкурам. Все пространство было затянуто удушливым дымом. Печенеги следили, чтобы каждый гость хоть раз вдохнул ядовитый дым. Кашель душил чужаков, но положено было его сдерживать.

Возле помоста гости останавливались. Теперь нужно было молиться своим богам, так, как требовала вера каждого из чужаков. Здесь нашлись даже небольшие алтари и костры для приношения жертв. Это требовало немалого времени. Но время у Великого Печенега было теперь в избытке, ибо он прошел свой суетный земной путь, убил всех животных для пищи и ради спасения жизни, своей и единородцев, победил всех врагов, которых ему суждено было победить, да и список его неудач, если таковые случались в жизни великого человека, тоже был закрыт. Властитель с каждой минутой становился все ближе к Богам и Предкам.

Те чужаки, что уже закончили свои обряды, допускались к помосту, к той его части, где имелась небольшая площадка для подарков Великому Печенегу. Никому из гостей не хотелось, чтобы мертвый властитель разгневался на кого-нибудь из пришедших, ведь новый масштаб существования Великого Печенега неизбежно менял избирательность его мести. Теперь за проступок одного человека он мог начать мстить всему племени. Все гости постарались задобрить мертвого правителя печенег.

Подарки особым разнообразием не отличались. В основном чужаки привезли роскошное оружие: мечи разнообразных форм, боевые палицы, щиты, луки со стрелами, дивно оперенными, шеломы, изукрашенные насечками, ножи в турьих рогах, покрытые вязью надписей, обращений к божествам с мольбой о пощаде и помощи в бою, в обороне своего жилища – и захвате вражеского. Кое-кто, например, чермниги, привезли украшения, золотые и серебряные, с добытым в водах их реки жемчугом, тонко сработанные, красивые и прекрасные.

Сами чермниги, бледные, помятые, потерянно глядящие, произвели на печенег тягостное впечатление. Никто из Печенежища и без того не сомневался в принадлежности ночного отряда. И не нашелся бы ни один воин, ни одна мать, ни один отец в стане, кто стал бы хоть в чем-нибудь укорять этих воинов за их отчаянную ночную попытку. Никто не хотел, но все должны были присутствовать при сцене последнего прощания с мертвым владыкой, когда за ним в дольнее странствие должны были быть отправлены его слуги, жены, наложницы и невесты.

Покойный был великим правителем, и его сваты неустанно рыскали по Великой Степи, во всех прилегающих княжествах в поисках девушек, достойных понести от их повелителя.

Порядок был заведен раз и на века. Сваты любыми путями добывали намеченную девушку: договаривались, выкупали, похищали. Ее доставляли в стан Повелителя. Девушка должна была понравиться маме правителя. Затем назначали день свадебного торжества. После свадьбы новая жена была неразлучна с властителем в течение сорока дней. Затем, если она беременела, то присоединялась к нескольким сотням других жен, образовавших со временем целый стан, другой стан, бабий стан, со своими порядками, законами, предводительницами и изгоями. Даже мама властителя избегала лишних визитов в этот стан.

И вот, два месяца тому, сваты притащили деву из Чермниги. Ее они не похищали. Глава Чермниги, ее отец, поддался на уговоры сватов, рассчитывая обменять дочь на дружбу с могучим правителем. С девой не заладилось у мамы Великого Печенега, у него самого. Нет, она понравилась властителю, она была красива красотою северных полесских болотных колдуний: льняные косы, синие очи. Была она статной и стать ее обещала особенно красивых детей, могучих сынов, красивых дочерей, которые родили бы могучих внуков. Но дева сопротивлялась власти и мужской силе Великого Печенега. Она вопила, лягалась, рвала зубами плоть всякого, кто неосторожно приближался к ней, постоянно выискивала какие-то щепки, камни, черепки – и с помощью этих нехитрых орудий изуродовала довольно много печенег.

Великий Владыка выяснил, что она была влюблена и обручена со своим возлюбленным. Когда ее отец, Старой чермниг, велел ей забыть жениха и отдаться на милость Великого Печенега, она ослушалась отца, прокляла его, и Родную Землю обрекла на бесконечные страдания ее сыновей. Она и Правителя прокляла, хотя он был к ней добр, обращался мягко и почти не сек своей воловьей плетью. Когда чермнига узнала, что великий печенег мертв, она открыто радовалась, за что мама повелителя приказала ее наказать. Но хуже наказания для молодицы стало известие о ее судьбе, полученное от мамы Великого Печенега, которая не смогла отказать себе в этом удовольствии – видеть, как непокорная девица помертвела лицом, перестала дышать и упала без движения.

И вот теперь, в этот день, потерявшая все признаки красоты, опухшая от воплей и стенаний молодица должна была последовать за своим Великим Супругом.

О Небеса! О Предки! О Боги! Вы живете там, наверху, вы знаете, что было и что будет, все вам открыто и все вам подвластно. Смилуйтесь над нами, ведь мы – ваши дети, мы надеемся так прожить свою жизнь, чтобы снова встретиться с вами, после долгой разлуки, пережить которую разве сможем без вашей помощи? Что мы можем без вас, возясь в наших мелочах и ничтожных хлопотах, совершая наши детские подвиги, о которых неможно упоминать перед вашим лицом. Наши дни протекают в бессмысленных раздорах, в погоне за призраками, в постыдных потаканиях нашим слабостям. Как жалко нам в мгновения откровений своей потраченной зря жизни! И только ваша помощь, ваша поддержка возвращает нам мужество идти вперед, совершать ошибки, раскаиваться, обретать крупицы мудрости – и брести на Ваш Свет, утопая в собственной ничтожности! Только с вами возможно спасение, только отсвет вашей мудрости делает наши дни теплее, справедливее, счастливее. Примите же одного из нас, самого большого печенега, самого достойного, того, который во все дни жизни ложился спать и просыпался с мыслью о нас, его детях, и с мольбой к вам о помощи. Примите его, чтобы дать нам надежду на то, что однажды для каждого из нас, ваших детей, придет время присоединиться к вам, прильнуть к вашим стопам, к вашим коленям. Живите вечно, мы тоскуем и жаждем воссоединения.

Улетела ввысь последняя молитва шаманов.

Последнее прощание с Великим Печенегом началось с того, что шаманы дружно указали на молодую чермнигу, как на убийцу. Затем они были умерщвлены. За ними последовали слуги, кони, верблюды правителя.

После этого бездетные жены покойного Владыки, принаряженные, украшенные драгоценностями, одетые в атласные наряды, были надежно прикованы к помосту Великого Печенега. Их участь – последовать за супругом живыми.

Молодая дочь Старого чермниг была прикована прямо к разлагающемуся телу своего покойного супруга. Ее не трогали. Отомстит ей сам Владыка. В своем вечном посмертном путешествии он будет вечно мстить своей убийце, и никто не смеет лишить его этого права.

Небольшой отряд чермниг был в этот момент окружен многочисленной стражей. Начальник тысячи сдержанно предупредил чужаков, что они должны оставаться неподвижными и только смотреть, отдавать Великому Печенегу дань свидетельствования его славы. Угрюмые чермниги повиновались.

После этого начали насыпать курган. Руками рода и гостей были ободраны берега речушки, что протекала рядом со станом. Земля и камни, вынутые из берегов речушки, скрыли от глаз помост, дары, снаряжение, тела спутников и тело самого Великого Печенега. Огромный холм вырос посреди степи. Большая заводь образовалась в речушке. Скоро польют осенние дожди, помогут наполнить затоку водой, пройдет год, она зарастет осокой и станет убежищем для птиц, зверьков, змей, насекомых.

Заканчивали уже в оранжевом зареве заката. Великий Печенег отправился в загробное путешествие. Судя по тому, что вопли и стенания его жен уже стихли, его караван ушел далеко. Вспыхнули огромные костры, начался поминальный пир, и длился пир этот до рассвета, до момента, пока туман не укрыл от глаз пиршественное поле усеянное телами обессилевших гостей и печенег.

Туман был густ, прохладен. Чермниги пробирались сквозь него, шли вброд. На лице молодого начальника этого отряда была мрачная решимость. Еще с вечера выражение его лица вызвало на лице высохшего брата Великого Печенега, единственного человека в Великой Степи, знавшего истинную причину смерти Властителя, довольную усмешку.

Перед тем, как перевалить через невысокую гряду, чермниги оглянулись. Поле, усеянное остатками пиршества и его участниками, костры, еще дымящие, шатры стана и сам стан – сгинули, все исчезло.

Только вершина высокого кургана высилась из моря тумана.

Прощай, Ладо! Прощай и ты, Великий Печенег! Нами сделано все, что сделать было в наших силах. Нет больше нашей вины в том, что кто-то умер, а мы живем. Теперь мы понимаем, что наша ратная встреча с твоим народом – лишь вопрос короткого времени…

3. КОНЕЦ ВЕЛИКОГО ПЕЧЕНЕГА

Вряд ли кто решился бы спорить с Великим Печенегом здесь, в его шатре на сорока столбах, но если бы и осмелился — то все равно спорить не имело смысла. Прав был Великий Печенег, считая это утро плохим началом неудачного дня. Доказательством служила голова его брата, присланная на рассвете чермнигами.

Великий Печенег смотрел на мертвую голову, уста которой столько раз призывали его не сидеть посреди Степи, а напасть на соседей, неважно, на чермниг или на древлян. Разве думал его брат именно таким образом послужить началу войны, стать неоспоримым поводом для нее?

Напав на эту мысль, Великий Печенег неожиданно ухмыльнулся. Чувство высшей справедливости было ему не чуждо. Начинать войны трудно, но еще труднее их заканчивать. И никогда до конца не угадаешь итог.

Тут Великий Печенег вспомнил слова брата, что раздумия пристали лишь победителю, решающему, как ему по справедливости разделить трофеи. Но до одержания победы мысли должны быть короткими и точными, как лет стрелы.

— Ты становишься моим лучшим советником, — шепнул Великий Печенег голове брата и хлопнул в ладоши.

Пора прогуляться к городу на холме за рекою!

Короткое время спустя он снова был неприятно удивлен: разведчики сообщили, что его стан обложен дружиной чермниг. Что за глупости? Они ведь никогда этого прежде не делали, снова прошептали его губы, а глаза невольно скосились в сторону мертвой головы.

— То, что никогда прежде не случалось, всегда случается в самый неподходящий момент.

Мудрость фразы была неуместна, как праздничный халат на прощании с покойником, и Великий Печенег разгневался на брата, который, похоже, решил издеваться над ним.

Через час Великий Печенег, сопровождаемый сотнею лучников, приблизился в своей одноосной повозке к дружине чермниг, стеной окружавшей его стан. Навстречу ему неторопливо двинулся молодой военачальник, чермниги мнили его великим воином. Они уже встречались на прощании с телом его старшего брата, бывшего Великим Печенегом прежде него.

Разговор у них не заладился. С изумлением узнал печенег, что Старого Чермниг больше нет, что этот молокосос является верховным правителем, что его невеста была среди жен прежнего Великого Печенега, значит, как и положено по закону, ее заживо похоронили в кургане.

Чего же он хочет, этот юноша, неоперившийся сокол? Мести? Но ведь закон не был нарушен! Великому Печенегу стало все понятно. Мурашки пробежали по спине. Этот воитель низложил Старого, убил закон чермниг — и теперь будет вести войну против печенегов и их священных законов.

Он задумал не мудрую политическую пикировку ради усиления своего влияния и влияния своего народа, а кровавую резню, бессмысленное уничтожение двух народов ради его мертвой любви.

Этого нельзя допускать.

И Великий Печенег сделал незаметный знак своим лучникам. Видимо, этот безумец и впрямь был великим воином, как о нем твердила молва. Из совершенно невозможного положения он извернулся, оказался позади его повозки, скрылся за высокими колесами. И уже оттуда метнул нож. Стальное жало пробило Великому Печенегу гортань и вошло в мозг.

Великий Печенег мгновенно понял, что сейчас он воссоединится с братом и услышал его язвительный голос: недолго же ты без меня продержался. Затем невидимая сила подхватила Великого Печенега. И он стал неспешно восплывать в небо.

Картина, которая открылась ему, не могла бы обрадовать живого правителя. Мертвого правителя она не огорчила.

Чермниги прикрывались от дождя стрел червлеными щитами и наступали сплошной стеной, чего Великий Печенег не видел еще, хотя успел при жизни повоевать изрядно. Это был какой-то новый, невиданный еще прием боя.

— Неправильно! — хотелось сказать Великому Печенегу. Но, во-первых, он еще не вполне владел своей новой бесплотной сущностью и потому говорить членораздельно не мог. А во-вторых, очень быстро он разглядел преимущества этой передвижной крепости, этого укрытия для воинов. Раз за разом беспорядочными волнами накатывали на стену щитов печенеги. И рассыпались, оставляя неподвижные тела и ничего не добившись.

А проклятые чермниги ухитрялись открывать иногда неожиданно свою стену для лучников, которые поднимались в рост из второго ряда — и наносили орде печенегов ощутимый урон. Кроме того, чермниги не пользовались покуда своими клинками. За стену щитов они выставили пики, сделанные из какой-то твердой породы дерева, с заостренными и обугленными концами.

Обыкновенные колья! Но ах! Как необычайно эффективны были эти простые колья. Орда мешала сама себе — и сама надевала на колья печенега за печенегом.

Вот чермниги достигли стана и опрокинули первую линию обороны. Вот кто-то додумался бросить в стену щитов горшок с земляным маслом — и оно вспыхнуло ярко. Но увы, чермниги оказались готовы к этой атаке, на огонь набросили мокрое рядно и задушили его.

Печенеги, видел мертвый властитель из вышины, зажгли факелы и принялись спешно выгонять из загонов скотину: лошадей и верблюдов.

— Жалко, что нет у нас волов и коров, мелькнуло в проколотом мозгу, вот кто представляет собой реальную угрозу для этой проклятой стены из щитов! А так — просто погубят тягловую силу, а это неминуемо приведет ко всеобщей гибели. Но тут же почувствовал с удивлением бывший Великий Печенег, что нет у него скорби о происходящем, и нет печали. А только готовность смириться с неизбежным.

Спокойно созерцал он избиение верблюдов и лошадей. С интересом глаза его остановились на огромной группе печенежских всадников, не меньше тысячи, которые стремились на выручку его стану.

Мгновенно определил он, что тысяча не успевает к чемнижьему строю, пока тот занят стадами, тающими, будто восковые фигурки. Да и разведка чермниг не дремала. Покончив с верблюдами и конями, чермниги не рассыпались и не двинулись вперед. Они ждали. И вот, тысяча выныривает из-за холма. Они бросились в клинки на железную стену щитов. Гибель этого отряда была для чермниг связана с тяжелым трудом, но никак не с ратной доблестью.

Великий Печенег обнаружил, что он поднялся уже настолько высоко, что легкая дымка начинает затягивать поле брани, а Великая Степь подозрительно круглится по горизонту.

Последнее, что ему удалось разглядеть -занимающиеся пламенем, окутанные дымом шатры.

— Как ты думаешь, возродятся ли когда-нибудь печенеги в этой прекрасной степи, полной птиц, и дичи, и тепла, и красоты? — спросил он у мертвого брата.

— Не знаю! Я считаю, что народ нельзя уничтожить! Как степь! Как горы! Как песок! — сварливо ответил брат, все еще обижавшийся на Великого Печенега за такое быстрое поражение.

— Нет, брат, — печально не согласился Великий Печенег. — Все можно уничтожить! Это создавать трудно. А сгореть может все, дотла, мгновенно.

В эту минуту порыв ветра подхватил их, швырнул — и навеки вбил в зенит.

И доныне они в небе, смотрят вниз. Только им не видно ничего.

ВЕРБА И ЛИПА

Возле реки растет большая верба. Мимо нее на телеге везут свежесрубленную липу. Верба возмущается и жалеет липу.

Но липа отвечает ей, что ее везут в мастерскую резчика, где делают поистине волшебные вещи. Вначале ее разделят на небольшие бревнышки, а те распустят на брусы, которые сложат в саду под навесом и будут сушить несколько зим и лет.

Потом высохшие брусы, легкие и звонкие, разрежут на чурочки, разной величины и формы. Внутри каждой чурочки мастер увидит таящийся там полезный и красивый предмет: ложку, плошку, чесалку, лопатку, ступку с пестом, коробочку с крышкой. . . да мало ли что он увидит там!

Потом мастер и его подмастерья с помощью стальных ножей и резцов освободят предметы из чурок, огладят их и украсят, рисунком от раскаленного прутка, или инкрустацией, или рельефной фигуркой, или узорной решеткой.

Всю эту прекрасную резню однажды погрузят на воз и повезут на торжище, где люди из разных поселений порадуются красоте и купят, что кому приглянется.

— Липа, ты глупа! — заявила верба. — тебя будут распиливать на кусочки, потом резать каждый кусочек острой сталью — а ты радуешься! Я не такова.

— Да, ты не такова, — подумав, подтвердила липа. — недаром тебя называют мусорным деревом. Летом ты забиваешь глотки всему живому своим душным пухом. Зимой твои вечно сырые ветки не горят в костре, не согревают путника. Простоишь свой век в стороне от всех над рекой, потом рухнешь — и станешь корягою, с острыми сучками, торчащими во все стороны. И снова тебя все будут бояться и ненавидеть. Вещи, сделанные из кусочков моего тела, будут долго жить в семьях в разных поселениях. И в каждой семье будут поминать меня по-хорошему. А тебя — разве будет кому вспомнить добром?

Телега повезла липу дальше.

А верба стала думать над ее словами.

Подумала-подумала…

И перестала.

ВОИНСКИЙ КОНЬ

Что такое воинский конь? Что такое его жизнь? Она похожа на жизнь всадника. Только — короче. Хотя порой…

Когда-то в дождливую ночь кобылица отбилась тайком от табуна и нашла в ночной степи крохотную балку. В ней она укрылась и не ответила ни на призывы табунщиков, ни на тревожное ржание жеребца-вожака, который, конечно, заприметил ее отсутствие и понял причину.

Ночью разыгралась страшная гроза. Фиолетовые плети молний секли степь, грохотали невидимые глыбы, раскатывались по громкой крыше мира… Очень шумно было ночью. Поэтому утром желтый жеребенок, поднимающийся на дрожащие свои ходули, явился для всего степного мира полной неожиданностью.

Через несколько дней кобылица с уже бойко скачущим жеребенком прибилась обратно — и новорожденного немедленно взяли на учет. А через какое-то время — и разлучили с матерью, определили в табун молодняка, который ходил по степи совершенно иными тропами, нежели тот, в котором осталась его мать.

Спустя короткое время он ничего не помнил о матери, кроме — грозы и запаха молока. Гроз он, как выяснилось, не боялся, а молоко не любил. Хотя и принюхивался к нему всякий раз, когда выпадала такая возможность.

И вот, минули два коротких лета — и жеребец поступил на службу в войско. Перед этим на большом поле, где было полно растерянных жеребцов и кобыл, его подержали в поводу, пока не подошел человек. Он поговорил с тем, кто держал гнедого, зачем-то посмотрел жеребцу в рот и забрал повод, на котором и привел жеребца к своей повозке. Привязанный за повозку, он бежал всю ночь, а утром они оказались в войске над большой рекой.

Сперва он бегал запасным, навьюченный имуществом краснощекого коренастого воина, чей основной жеребец, вороной масти, всякий раз скрипел зубами, когда его хозяин, укрепив левую ногу в стремени, вальяжно переносил свое немалое тело через его крестец и усаживался в просторное торкское седло.

Юный гнедой не понимал своего вороного товарища и пренебрежительно фыркал, но однажды путь выдался долгий -и выдохся вороной, стал. Тогда оседлал хозяин гнедого — и заплакал гнедой от неподъемной тяжести хозяйского туловища и от нестерпимой жалости к вороному своему товарищу. Внезапно в темноте свистнула стрела -и всадник, к великому облегчению гнедого, упал к ногам жеребца бездыханным.

Так началась служба гнедого, обычного воинского конька, из тех, что гинут на поле брани тысячами, из тех, что сменяют до своей достойной смерти не одного воина, оплакивают втайне их гибель, недосыпают, недоедают, получают болезнь селезенки, простужаются зимой в степи, ломают ноги на переправах — и выносят, выносят, выносят, родимые!. .

Вот он стоит, прядая ушами, слушая одновременно шуршание сена, закладываемого в кормушки, уверенные удары молотка кузнеца по лошадиным копытам, и стук сердца молодого воина, который сейчас, он знает это, подойдет к жеребцу, погладит его по морде и даст ему яблоко.

И значит, завтра по сигналу именно этот воин усядется ему на спину. . . а что будет дальше — бог весть.

ВОЛКИ И ПАРДУСЫ

С давних давен поселения наши, что стоят у леса, будь то Палесь или Боковина, породнились с волчьими кланами. Выходило нам подолгу жить рядом двум большим родам, звериному и человечьему, убивать порою друг друга. Но единоборство никогда не выливалось в кровопролитную войну родов.

Чаще всего рода заключали союзы и старались избегать взаимных убийств, а если такое случалось, разом собравшись, судили по справедливости, заглушая зов мести в крови.

Союз был заключен за пределами памяти даже и родов. Считался вечным. Наши воины проходили совместное обучение со стаями, а стаи ходили с нами в походы, и даже до самой Ольги дохаживали, хоть там было и не без пардусов.

Эти два великих звериных рода через нас были замирены и признавали общее родство. Сие не значит, что в лесных поселениях можно было встретить волка, а в степных — пардуса. Жили все же особо.

Но зимой, в лютые морозы, тайная миссия воинов отправлялась в лес, к волчьим гнездам. С собой имели разную мелкую живность, кроликов, ягнят, а также наши мясные деликатесы, дабы угостить союзников по-родственному и познакомиться с волчатами нового помета.

Не у каждого воина душа была на месте, все знали, каковы бывают волчицы при защите своих щенят. Но уповали на века союза, на родство с серыми хищниками, да на знатное угощение. Стаи гнездились каждый год в другом месте, но отряд воинов был встречаем и сопровождаем волчьей стаей. Зимний лес стоял тихий и заснеженный. Вот появился и участок леса с обилием поваленных великанов-сосен, под корнями которых и были устроены в эту зиму волчьи гнезда

Лобастые волчата смотрели на воинов своими неповторимого серого цвета проницательными глазами и ждали, когда те достанут угощение. Волчицы нервничали и судорожно зевали. Волчата дружно задрали перепуганных кроликов и ягнят. Вся стая отдала должное человечьему угощению.

Молодые воины подошли поближе и дали облизать свои руки и прикоснулись каждый к своему волчонку. Это не было пустой формальностью, так воин пожизненно братается с волком.

Теперь один чует настроение и состояние другого, может видеть то, что видит его побратим, понимает намерения и может советоваться с ним. У каждого воина из лесных поселений был такой побратим. Изменились теперь и отношения этих двух десятков воинов между собой.

Им отныне больше не нужно обсуждать планы операций и распределять роли. Словно волчья стая, безмолвно, не сговариваясь специально, смогут они проводить разведку и нападать, наносить сложно устроенные удары и заманивать противника в ловушку. Они теперь чувствуют себя стаей, они стали намного опаснее, сохранив свои человечьи умения и оружный навык, но приобретя волчье чутье.

Иногда люди и волки объединяются, смешанная стая действует тихо и слаженно. Беззвучно растворяется в ночи, беззвучно возвращается, оставляя за собой окровавленные трупы, души которых так никогда и не узнают, кто убил, люди или звери.

Это непобедимый союз, ни звери, ни люди не могут одолеть смешанную стаю. Стоит тот союз вечно, и будет стоять вечно, никому его не одолеть.

Но сказано, есть на вершине одной из таврийских гор белый камень. Водружен он на иглу скалы верхней, словно перстень насажен на большой палец

Весь камень испещрен письменами, там любой из нас может найти хоть слово о себе, хотя бы имя и примету. Говорят, на этом камне есть изображение стаи смешанной и людей с пардусами. Союз такой назван непобедимым, но не вечен он: сами участники этого союза обезумеют — и предадут союзника. Люди предадут зверей, сказано.

Ибо люди могут думать по-разному, а волки — только по-волчьи.

Пардусы — огромные дикие кошки, которые живут в степи. Пардусы не живут стаями, пардусы -семейные твари. Они родственны львам, царственным зверям из рода кошачьих, полоса обитания которых раньше проходила по нашей степи, а теперь, когда заметно похолодало, львы живут за чермным морем. Как и у пардусов, семья львов называется прайдом.

В прайде обычно два-три самца и до десятка самок. Самки охотятся и выкармливают котят, а самцы охраняют прайд от внешних врагов. Союз наших степных воинов с пардусами сложился очень давно.

Все началось с того, что у нас с пардусами были общие охотничьи угодья. И вначале мы стали враждовать, из разу в раз сталкиваясь у туш подстреленных нашими охотниками ланей и коз. Ни одна такая встреча не заканчивалась мирно. Охотничья война разгорелась не на шутку.

Но появились братья-близнецы, охотники, следопыты и прекрасные лучники. И как-то раз один из них выручил самку пардуса, освободил ее из ловчей ямы. Второй пожурил его за этот недальновидный, как он посчитал, поступок, сказав, что в состоянии войны не стоит укреплять врага, не пользуясь случаем уничтожить такого великолепного бойца, каким был выпущенный зверь. — не попасть бы тебе самому впоследствии ему на обед, — добавил он огорченно.

Но первый брат сказал, что знает, что делает.

И однажды были братья загнаны пардусами в ловушку, откуда спасения им не было. Но вышла вперед спасенная самка — и остановила свою семью.

Так было положено начало примирению. Но мира в степи не ищи. Военное противостояние преобразовалось в военный и охотничий союз. Люди давали пардусам защиту на период их спаривания и выкармливания котят, а большие кошки принимали участие в больших охотах людей и в их войнах.

Этот союз, с легкой руки молодого охотника, который положил ему начало, носил несколько необычный характер. Кошки терпеть не могут людей, ничего не изменилось в этом отношении.

Люди и пардусы старательно избегали друг друга. Но самые ловкие, смелые и красивые воины и охотники каждый год проходили через кошачьи смотрины.

Посреди степи они встречались с пардусами-самками, -и некоторых из них звери выбирали своими партнерами в охотах и войнах. Между человеком и звериной самкой устанавливалась мысленная связь, которая действовала на огромных расстояниях.

Люди и звери образовывали дружеские пары. Разрывала эти союзы лишь смерть. И никогда не умирал лишь один из пары. Все они уходили за дальний перекат парами, как жили и сражались.

Но некоторые поселения заводили с пардусами совсем иные отношения. Ловили неокрепших молодых пардусов, ломали им волю, приручали, содержали в клетках, в ошейниках, водили на цепях, натаскивали охотиться по-собачьи, загоняя добычу, словно они не пардусы, а стая гончих.

Из-за таких событий стала дружба осторожная между людьми и кошками снова расстраиваться. И через какое-то время расстроилась вконец. И быть бы войне снова, да прошел среди зверей в степи мор, поголовный падеж. Заболели антилопы чем-то вроде звериной чумы, да и заразили всех хищников, которые ими питались. И пропали пардусы, будто и не было их никогда на свете.

Только и остались дивные фигурки из золота и серебра, выкованные знаменитым Бамбулой-кузнецом, да росписи на стенах домов в некоторых поселениях, где пардусы и люди совместно воевали с ордою с полудня.

ВОСПИТАНИЕ ГЕРОЕВ

Девятеро Старых в поселении решают все. На виду не бывают. И к ним не сильно-то подберешься, разговоры разговаривать — не в их обычае.

Если без их вмешательства складываются дела на их лад — никто их и не услышит и не увидит. А если закавыка какая — появится кто из них, там кивнет, там обронит слово, там кашлянет — глядь, а все уже и повернуто. и сразу же исчезают, ровно не было их.

Для дел обыденных, мелко нарезанных, есть у Старых помощники, знатоки погод, землеведы, мастера всех ремесел, и — дядьки.

Дядьки тоже разные бывают, но есть в них одно общее. Не бывало тощего дядьки отродясь. Пузатые, громогласные, хохотуны и шуткари, затейники, знатоки зеленого мира вокруг поселения на многие лошадиные гоны, умельцы смастерить прыгучий шар, рогатку на огнеплевую жабу, уду, быстрый навес от дождя и хижину для ночевки в мороз, они знают все игры на свете, они плавают, как рыбы, сидят в седле, как влитые, и они знают все на свете легенды об этом свете, И о том.

Дядьки – такие помощники, вроде настоящие, а вроде и никто их всерьез не принимает из взрослых. Хотя иногда забредет воин на родину — и ну гулять с дядькой, пить да веселиться. И все никак они не расстанутся, пока тихо, на рассвете, не исчезнет дядька по одному из своих обычных дел.

Погрустит воин, да и тоже двинется по своей надобности прочь. Аж гульк! Тут сразу и дядька откуда-то выпрыгнет. Помятый и глазки синие бегают. Но веселый и полный дельных мыслей, куда ему с ребячьей ватагой двинуть, чем заниматься и кого ловить на обед. Ведь обязанности дядьки, так неохотно всеми признаваемые, заключаются в том, что собирает он детишек и таскается с ними по всей округе, придумывая для них на каждый день забавы и храня вместе с ними от взрослых множество секретов и страшных тайн. Играя с малышами и теми, кому уж чуть поболе, лет осьмь и десять и одиннадесят, он учит их выслеживать добычу.

Именно с ним дети делали первый в своей жизни лук, убивали первую в жизни куропатку на ужин, или зайца, или водяную крысу. Все мелочи, все бытовое выживательство, способы приготовления бобра, чтобы мясо его не припахивало прогорклым его жиром, как потрошить птицу, почему не нужно трогать ворон, но допустимо есть сов, как выследить зайца и запутать волчью стаю. . .

Все многообразие трав, их польза и помощь в разных ситуациях, дубовые ножи и детские кистени, веревка из березового лыка, оперение для стрел (и вот еще одна причина для охоты на сову). . . игры в «царя горы» перерастали в стеношный бой, а далее уже в построение боевых порядков.

Постепенно, от простого к сложному, от игры в снежки до увиливания от града смертоносных стрел, от палочных драк до рубки на дубовых мечах. . .

И наконец — самое главное: братство.

Именно дядька прививал отрокам взаимное уважение, выручку того, кто в беде, учил тщательно планировать совместные забавы, а позже — совместные налеты на зверя, большую рыбную ловлю, строительство лесного жилья и легких човнов для речной спины. Рядом с дядькой впервые многим юношам становилось легко и понятно: вот свои родичи, родные, друзья, которые за тебя, а ты за них отдашь жизнь и все силы.

И однажды на восходе можно было увидеть, если быть великим следопытом и дознатчиком, как смотрят полуголые юнцы красными глазами в лицо всходящему светилу, их руки и ноги покрыты свежими ранами, и они поддерживают друг дружку, чтобы не свалиться без сил на холодный песок, ведь дело происходит у реки. Под ногами, попираема ими, громоздится шкура медведя, окровавленная, свежесодранная.

С противоположного берега доносится свист, они подхватывают шкуру и бросаются в воду и, борясь со свирепым течением, переплывают реку и выходят на том берегу в круг взрослых воинов, Старых.

Им вручают по кольцу в левое ухо. Здесь же, не сходя с места, они прокалывают уши и надевают серебряные кольца, утирая кровь.

Старые встают, кланяются этим отрокам и уходят. А воины с этого дня берут их в свои каждодневные занятия, и обучения умениям, и подготовку оружия, и доспеха, и выделку конной упряжи.

Больше дядьку они не встречают, ибо живут теперь особо, в воинской части поселения, куда ни детям, ни дядькам заходить нельзя. Здесь каждый из медвеборцев получал на шею клык, а в обязанность — учиться сражению в одиночку. В лесу, в тумане, в голой степи не след ждать, пока придет подмога.

В обычаях юношей с духом медведя в груди было бросаться в одиночку на неприятельский строй, взламывать его — и не давать себя уничтожить, взлетать поверх стены копий, использовать их, головы, клинки противника, как опору для быстрых и ловких ног, походя сносить головы, отрубать руки и ноги.

Видеть сразу весь небокрай, от полночи до полночи. Они все больше овладевали искусством навязать противнику бой, вскочить в его гущу -и смертоносной мельницей, кровавым вертокрылом летать посреди рядов и куч чужаков, там, где они мешали друг другу, где по-настоящему атаковать мог лишь он, медвеборец.

Это высшая степень воинского мастерства, имя ему -богатырь. Он не брал в бой щит, а вторую руку занимал клинком. Как волк, бросающийся на свою добычу, богатырь набрасывался на врагов, заставляя их чувствовать себя жертвой разъяренного зверя.

Он издавал дикий рык, от которого даже лошади неприятеля сбрасывали всадников и уносились прочь.

Отсюда, из запретной части поселения, покрытые потом и кровью ратных занятий, мыслями иногда уносились они обратно, на луга и в леса, туда, где прошло их счастливое детство, полное приключений и, как они начинают здесь понимать, хитрой и доброй науки дядьки.

Дядька проницательно отбирает самых годных для этого ремесла. Увидеться с ним суждено немногим, ведь путь к полям детства лежит через многочисленные ратные поля, походы и сражения.

Доживет ли до той поры дядька? Бог весть…

ВСЕМУ СВОЙ СРОК

Стоял сад в лощине. Яблони, груши, вишни, сливы. Сидел под деревом Старой и невидно-неслышно его: ушел в себя. Думал то ли о будущем, то ли о прошлом.

Набежала на сад ватага мальчишечья. Шумные, шебутные. Вначале напали на яблони с яблоками белыми, как снег в начале зимы, нахрустелись. Потом увидели крошечные яблоньки с красненькими медовыми яблочками, райскими. Побросали белые – и стали рвать красные. Наелись, осоловели, стали движения медленные, как у младенца, что засыпает.

И вдруг увидели яблоню, что стояла чуть глубже среди деревьев. На ней яблочки были гладкие, красивые, зеленоватые с розовым загаром.

Ухватили одно, другое. Твердющие! Кислющие! Бросили – стали плеваться и ругать яблоню.

И упорхнули куда-то, по делам своим мальчишечьим.

Прошло время и выпал первый снег. Потом пришли вьюги, трещал мороз. Потом снег потемнел, набух и стал тяжелым и ноздреватым. В воздухе стояли туманы, было тихо и тоскливо.

Мальчишки сидели на печи и слушали были о прошлых временах, которые рассказывал им Старой. Они были вялыми и скучными, воздух давил, полутьма склеивала веки.

Старой прервал рассказ на полуслове и сказал: помните лето?

— Да!!!

— А помните, как ругали яблоню с кислыми яблоками?

— Да (смущенно).

— Смотрите!

На столе лежала горка яблок. Это были те самые яблоки, зеленоватые

С розовым румянцем.

— Попробуйте!

Они пробовали осторожно, но яблоки оказались пронзительно сладкими и свежими, сразу напоминая о лете и наполняя сердце силою и радостью.

Все были счастливы.

Старой сказал: как эти яблоки, так и вы – в свое время нальетесь

Силой и умом, на радость роду и земле.

Ваше время настанет.

Будьте готовы.

Г

ГЛАВНОЕ НАШЕ ОРУЖИЕ

Говорят, первый лук придумал кривой кузнец Пелень из Палеси. Мол, когда был он малым, брат его неловко выпустил натянутую ветку груши-дички, с которой обдирал плоды. Шипастая ветка хлестнула Пеленю по лицу и рассекла глаз. Пелень вырос — и сделал перый лук для палесян. И с тех пор его поселение не знало голода. Трудно поверить в эту россказню, сочинил ее наверняка какой-нибудь лабазник с торжища.

Разве не ведомы нам истории о древнейших временах, когда еще Земля и Небо не были до конца разделены Небесным Отцом, чем воспользовался смелый охотник Родислов и стал единственным из нашего народа, кто побывал в горнице Небесного Отца до того, как отправился на перекаты к Предкам. Разве не рассказывали с незапамятных времен эту историю нашим детям темными и морозными зимними вечерами на печке общей перед ночью?

Родислов получил небесный лук от Отца, первой же стрелою разбил Луну на кусочки. С тех пор каждый месяц вначале она собирается из кусочков — а потом вновь разваливается. Он получил прозвище Лучник Луны за это баловство, а мы, его род, стали учиться делать луки и стрелы, чтобы с ними охотиться и защищаться от врагов.

А если говорить о кривом кузнеце — то не лук он придумал, а телепень. И за это честь ему и хвала. До него мы знали только цепы, которыми молотили зерно, чтобы потом тереть его в мельницах и получать муку, источник нашего хлеба, блинов и зимней болтушки. При помощи телепня даже баба может снять степняка с лошадки и забить его насмерть.

Но для того, чтобы сделать телепень, требуется кузнец. Наши же луки и стрелы мы обязаны делать сами, каждый для себя. Так повелел Небесный Отец. Ведь ему было ведомо, что из лука, сделанного чужими руками, даже лучший на свете лучник не сможет выпустить стрелу далеко и в цель. Теперь и мы знаем, почему это так.

Зимой, в том месяце, когда прекращаются снегопады и держится сильный мороз, когда ночи уже идут на убыль, а солнце ясно и радостно светит почти каждый день, мы отправляемся в лес за деревом для наших луков.

Какое дерево нужно выбирать для лука? Годится можжевельник, в руку толщиной, лещина потолще, береза, ясень, вяз, бук и даже дуб. Иногда отправляются походом на заход солнца, чтобы привезти оттуда заготовки для луков из такуса, его еще тиссом кличут. Но луки из такуса — это боевые луки, их делают воины-лучники. А мы, весь род и весь народ, изготавливаем, каждый для себя луки охотничьи.

Срубленные деревья очищают от веток, освобождают бревнышко нужной длины, отрезают — и тщательно заливают торцы воском. Теперь заготовки сложат крест-накрест, в ложбине и накроют от дождя. Дерево должно просохнуть до лета, в начале его, после окончания основных полевых и огородных работ, начинают у нас делать луки.

Конечно, луки есть разные, от целей, для которых они предназначены. потому можно увидеть, как делают лук и осенью, и весной, кроме лета. Лишь зимою не делают их, не будет такой лук долго служить. Если лук предназначен для охоты на птицу или малого зверя, то его будешь делать на размах своих рук, использовать одно малое деревцо, лучше всего — лещину, березу, можжевельник годится для таких целей.

Высушенное бревнышко с неповрежденной корой нужно обтесать с будущей передней стороны лука, стесывая от середины к краям, чтобы получилась рукоять в середине и утоньшающиеся плечи. Затем заготовку нужно распарить над котлом, накрывая дерево чистым рядном. Парить долго, пока дерево не станет легко сгибаться. На доске набить шипы так, чтобы между ними правильно изогнуть распаренное дерево. Плечи загнем вперед, чтобы стрела летела дальше.

Загнув и закрепив лук, оставляем в тени и под навесом сохнуть на седьмицу. Тем временем надергаем из хвоста гнедой или каурой лошади до шести десятков волос длиною с нашу заготовку, да еще ладонь добавим на запас.

Из лося или быка нужно извлечь сухожилие, что тянется у него вдоль ости. Освобождаем сухожилие от мяса, скоблим и вялим в тени, на ветру, защищая от мух и мошек. На это уйдет месяц, если не дождливо. В дожди добавим две седьмицы.

Берем конский волос и разделяем на три нескрученных пучка. Потом оплетаем сухожилие прядями волоса так, чтобы они все время двигались навстречу друг другу.

На концах плечей лука делаем бороздки для того, чтобы тетива не скользила. Окончательно уточним длину лука, закрепим тетиву — и натянем лук на полладони. Назавтра мы натягиваем его на ладонь, еще чрез день — на две ладони.

Седьмица уйдет у нас, покуда мы сможем полностью, на всю длину наших рук, натянуть лук.

До тех пор нелишним было бы подготовить стрелы, чтобы вложить в натянутый лук и попробовать выпустить стрелу в цель.

Стрелы были нарезаны зимой, когда мы ходили заготавливать дерево для луков. Это прямые всходы лещины, недаром мы и называем их стрелами орешника, можжевельник, ветки, деревца березки, ветки бука и ясеня.

Только мы не стали их заливать воском, в этом нет необходимости. Теперь мы возьмемся за них и сделаем стрелы. Для каждой стрелы нам понадобится три средних гусиных пера. Впрочем, перья подходят любые, даже совиные, не годятся лишь вороньи, они ломкие.

Для наконечников используем, как всегда, некоторые кости, рыбьи и птичьи, а также у кузнеца можно взять специальные охотничьи наконечники, широкие и зазубренные, чтобы дичь не могла избавиться от стрелы и будучи подраненной, истекала кровью, слабела и оставляла след, по которому мы пойдем.

Как мы сделаем стрелу: у нас есть прямые трубчатые кости косуль и оленей, которые мы используем для выравнивания стрел. Распариваем стрелы и вставляем на три дня в кость. Потом аккуратно надрезаем передний торец и вставляем туда основание кованого наконечника или толстый конец костяного наконечника. Жилкой зайца приматываем наконечник.

Хвостовой конец стрелы требует еще одного: клея. Мы варим его из плавников и костей крупных рыб. Этим клеем мы приклеиваем половинки птичьих перьев, расслоенным стержнем к стреле, размещаем кусочки перьев равномерно, три — по кругу. Приматываем жилкой передний и задний кончик стержня. В центре рукоятки лука делаем прорезь, шириной в полторы толщины стрелы. Со стороны хвостового оперения делаем прорезь для тетивы, такой ширины, чтобы стрела повисала на тетиве, вправленная прорезью, а при покачивании -легко выпадала. Мы готовы. Теперь возьмем левой рукой за середину рукояти. Правая рука, с зажатым задним кончиком стрелы -за тетиву. Обеими руками натягиваем лук, накладывая стрелу на рукоять, в прорезь для нее.

Задерживаем дыхание. Целимся. И, разжав пальцы правой кисти, посылаем стрелу в цель.

Все мы проходили через это, каждый сделал в своей жизни для себя не один охотничий лук. Два раза в год, весной и осенью, мы собираемся, чтобы соревноваться в меткости и дальности стрельбы из лука. Стар и млад, без различения и разделения на возраст и опыт, сходятся возле линии, из-за которой стрелы отправляют в цель, ею служит свернутая вычиненная бычья кожа. Побеждает тот, чья стрела попадает в назначенный участок мишени и пробивает все ее слои. Начинаются соревнования с восьмидесяти шагов. Потом, для тех, кто поразил мишень, она отодвигается на десять шагов. И так — пока не останется один победитель.

Это охотничьи наши забавы, в них редко увидишь воинов. В основном детишки, их деды, да сестрички пускают стрелы в мишень, спору нет, когда враг у ворот, все эти детишки да старики наносят ущерб противнику. Хотя и надобно сказать, что стрелять из охотничьего лука, по сравнению со стрельбой из настоящего боевого, старого скитьего или большого степного, означает действительно забавляться.

Настоящий лук рождается столько же времени, сколько и человеческое дите. Сорок недель уходит на него. Условия — те же. Боевой лук делает себе тот воин, который и будет из него пускать стрелы в противника.

Зимой, в тот же ясный зимний месяц, воин в одиночестве до рассвета отправляется в лес. Никто не должен быть с ним, только его боевой конь, да его оружие.

Целый день воин рыщет верхом по лесу, смотрит, где и как растут деревья, какие из них могли бы таить в себе его боевого друга, его лук, стрела из которого пробьет доспех врага, либо найдет иную лазейку в его защите, чтобы добраться до его жил и испить черной крови. Не сходя на снег из своего седла, смотрит воин, разговаривает с деревами, выспрашивает, нет ли в каком из них горячего желания помочь оборонять лес от чужих.

Вечером в самой чаще воин распрягает коня и пускает его свободно. Сам же разжигает костер и сидит возле него, слушая ночной лес. Когда солнце осветит бледно-розовыми лучами верхушки деревьев, садится воин на своего коня — и скачет туда, откуда ночью услышал призыв. Найдя это место, пускает поводья. Конь его выбирает дерево и подходит к нему. Вырубает воин дерево, берет заготовку для боевого лука и берет множество заготовок для стрел. Существует воинское поверье, что самые лучшие стрелы для боя -из того же дерева, что и сам лук, его братья и родичи.

Дерево для боевого лука сохнет шесть месяцев. Только в конце лета воин начнет делать его. Для этого он толстое бревно, которое приволок из лесу, а для боевых луков берут толстые бревна, иногда и с тулово толщиною, начинает раскалывать с помощью дубовых клиньев. Вначале делает запил, а после — бьет дубовые клинья.

Он действует крайне осторожно, чтобы излишне торопливыми движениями не повредить его боевой лук, который — он знает! — заключен внутри толстого бревна. Это его голос звенит в ушах воина с памятной зимней ночи в лесу, когда он впервые его услышал. Неторопливо обтесывая все, что легко скалывается, воин постепенно получает грубой формы веретено, длина которого на одну ладонь больше, чем расстояние от подбородка воина до земли. Кору с боевого лука, в отличие от охотничьего, можно снимать полностью. Когда воин заканчивает скалывать дерево, его заготовка принимает вид веретена, сплющенного с боков и примерно в полладони шириною, а толщина его составляет полную ладонь. Позже, когда он с помощью скребка доведет размеры своего лука до окончательных, рукоять лука будет удобно ложится ему в левую руку, не будучи, возможно, и даже наверняка, правильной формы.

Теперь приходит время распарить лук и придать форму основной его части. Воин разводит костер из чистых дубовых поленьев, в казане кипит вода из незамерзающего зимою ключа. Своим плащом накрывает воин заготовку лука.

Затем, когда дерево размягчится, раскрепляет лук на доске между деревянных шипов. Пока лук будет сохнуть, две седьмицы, воин подготовит рога и жилы для завершения лука.

Рога подойдут турьи или воловьи, длиной в хороший локоть. Сухожилия — также воловьи, из задних ног, либо из спины, что тянутся вдоль позвоночника. Рога нужно распилить вдоль, чтобы освободить переднюю часть. Затем рога воин распаривает и зажимает между двух дощечек. Сухожилия очищает и вялит. Вдобавок варит рыбий клей и приготавливает птичьи жилы.

Когда дерево высохнет, сохранив новую форму, воин берет плоские роговые пластинки и приклеивает к передней поверхности плечей своего лука горячим рыбьим клеем. Затем — намертво приматывает их птичьими жилками. После этого на заднюю поверхность по всей длине лука он выкладывает и приклеивает сухожилия. Их — тоже намертво приматывает.

Вот теперь лук вставляется им в ту же доску и полностью высушивается за еще две седьмицы. За это время воин плетет тетиву из черных конских и женских волос. Конские волосы — из хвоста его коня, а женские волосы берет у молодицы, какая вышла замуж в этом же году, но еще не забеременела.

Он готовит стрелы, пришивая и проклеивая перья, укрепляя тяжелый каленый наконечник. И вот приходит тот день и час, когда воин начнет разминать лук под свою руку и обучать его посылать стрелы далеко и прямо в цель. Вначале на полладони натянет он тетиву, а лук и тетива будут громко скрипеть. Назавтра — еще полладони добавит воин в натяжку.

Так — изо дня в день, покуда не растянет свой новый боевой лук во всю длину своих рук. Но не в этот день вылетит стрела, радостно устремляясь к цели. Еще ночь будет лежать воин рядом со своим луком, поглаживать его во тьме и рассказывать ему истории из жизни луков и стрел.

А на рассвете выйдет воин, держа свой лук в левой руке, наложит стрелу, натянет тетиву — и выпустит стрелу прямо в солнце, в его сияющий, слепящий круг. Ту стрелу, что он пустил, сам он искать не станет.

Найдут ее мальчишки. Кто нашел такую стрелу, будет хранить ее в каком-нибудь тайном месте, покуда не подрастет и не придет к какому-нибудь старому лучнику с нижайшей просьбой, обучить его тайнам лучного искусства. Без такой стрелы мастера с юнцами даже в разговор не вступают.

Воин наш, со своим новым луком объедет утренние рощи, луга, поля. А потом выберет место тайное, далеко от людского глаза, и примется дрессировать свой лук, обучая его правильно натягивать и пускать тетиву, зажимать и отпускать расщеп в кончике стрелы, пускать стрелы под определенным углом к небокраю.

А самое главное — он научит лук, как уговорить стрелу стремиться поразить цель. Стрельба из боевого лука — тайное искусство. Нужно поражать закованного в панцыр, надевшего шолом противника.

Для этого используют массивные стрелы и прием стрельбы навесом.

Воин натягивает тетиву — и отпускает ее, посылая стрелу почти в зенит. И потом, почти отвесно, стрела обрушивается на противника, пробивая иногда даже кованый шолом.

Когда охотник идет по лесу, между деревьями мелькает спина оленя, он берет стрелу, накладывает ее и поднимает настороженный лук -у него есть хоть приблизительное представление о грядущем полете стрелы. Охотник может мечтать о следующем моменте, когда он увидит стрелу в оленьем боку, и он может представить полет стрелы. В своих мыслях он может легко увидеть, как полетит стрела. Ибо поражать стрелою дичь обыденно. Охотник отпускает указательный палец, упирающийся в кольцо из рога или из дерева, защищающее большой палец от рывка тетивы. . . стрела летит прямо вперед. . . и прямо попадает в зверя. Здесь нет тайны. Шкуру оленя или медведя, оперение фазана или глухаря проткнуть несложно.

Человек, одетый в кожу крупного животного и спрятавший свое тело в выкованный кузнецом стальной доспех — такая дичь не по зубам стреле прямого лета. Лучники в бою стреляют в небеса. Их стрелы почти достигают луны, как у самого первого нашего лучника. А потом, из зенита, тяжелые стрелы с массивными о острыми наконечниками, калеными, летят вниз, на вражеских воинов, с тяжелым жужжанием все набирая скорость.

И в тот миг, когда они достигают цели, лишь немногие из них с разочарованным охом отскакивают в траву под лошадиные копыта. Большинство стрел удовлетворенно и коротко чавкают, впиваясь в тело врага и находя протоки крови, которая немедленно вырывается наружу.

Как лучники попадают в цель, кто помогает им? Об этом можно узнать, если притаиться на опушке леса летней рассветной порой. Лучники выходят на обучение. У каждого из них уже есть боевой лук, сделанный их собственными руками. Этому луку уже отдано девять месяцев жизни лучника. Каждая клеточка молодого лука, каждый кусочек его прекрасного и хищного тела перебран руками лучника. Они уже сроднены.

Но лучник не знает, как ему стрелять, куда ему целиться, как ему натягивать тетиву, и что делать, в случае, если стрела не долетит до цели или перелетит цель. И лучник, и его лук — пустой сосуд. Им нужен мастер, учитель, который наполнит их знанием и уверенностью. Тогда они станут единым поражающим целым. А пока они единое недоумевающее целое.

Лучников обучают Старые. В любую погоду, в дождь и в слякоть, в тумане и при слепящем солнце, в грозу и ураган, они велят лучникам удерживать луки на вытянутых левых руках неопределенно долгое время, покуда они не велят опустить. Но и тогда бывало так, что немедленно после разрешения опустить луки следовала команда снова ин поднять. И держали снова до кровавых сполохов в глазах.

Стрелы, сделанные лучниками, старые могут метать и втыкать в любую цель вслепую, на звук, на щелчок и по искорке во тьме. И всегда стрелы оказывались в мишенях. Лучников учат ощутить стрелу сразу, со всеми ее неправильностями, перекруткой оперения и недосушенным боком, с разновесными сторонами наконечника.

Взять в себя ее недостатки, переплавить их в достоинства, чтобы получалось так: хорошо, что эта стрела кривобока, иначе мне не удалось бы так по кривой метнуть ее, чтобы враг не сшиб ее клинком, ибо она оказалась там, где нормальной ровной стреле вовек не оказаться.

То же и с луком. Те, кто думал, что знают свои луки наизусть, убеждались, что нет. Старые брали их луки в свои покореженные временем ладони, натягивали тетиву — и стрелы взмывали в небо, исчезали, чтобы потом, ниоткуда, рухнуть на мишень — и распанахать ее напополам безжалостно и страшно.

Старые почти не говорили с лучниками, только давали команды к упражнениям и показывали свои выстрелы. Никаких объяснений. Иногда они отправлялись вместе в камыши — и лучники должны были поймать за ноги журавля. Старые показывали им несколько раз, просто делали несколько быстрых шагов — и легко ладонью брали взлетающего журавля за рыжую ногу. — Стрелы — те же птицы, — буркнул один из старых.

А другой сказал: вы говорите о тайне, тайне искусства лучника? Но вы к ней еще и не начинали приближаться. И Старые вновь заставили лучников стоять с их луками в вытянутых руках. — Вы много придумали сказок, они вам мешают. Забудьте их! — орали Старые. И заставляли лучников бегать с луками в вытянутых в сторону левых руках.

Один из Старых скакал на старой кляче, она постоянно меняла направление движения, а лучники должны были на определенном удалении, скрытно преследовать его с луками в вытянутых левых руках. После бесконечной и утомительной погони Старый остановил свою клячу и не поворачиваясь залепил каждому из лучников в лоб маленьким камешком. Они неделю ходили с синими шишками посреди лба.

Один молодой лучник однажды утром раскричался, отказался делать упражнения, заявил, что он лучше всех и больше не собирается тратить время на глупые издевательства. Он совсем потерял голову. Старые согласно покивали и увезли его на испытания. Вечером в поселении прошел слух, что его сильно помял медведь. И действительно: удар мощной медвежьей лапой пришелся на левое плечо, которое представляло собой месиво порванного мяса и поломанных костей.

Наутро Старые сказали, что этому лучнику повезло, его всего лишь ободрал медведь. Он, возможно, выживет и будет жить. С поля брани он не вернулся бы ни в коем случае. Один из Старых разрешил любому, кто считает себя уже лучником, уходить в дружину. Никто не воспользовался этим разрешением. Теперь лучники стали стараться по-настоящему. Они забывали себя в изнурительных и часто непонятных занятиях.

И вскоре один из них стал попадать в любую цель навесом. Он по-прежнему не понимал, как нужно целиться, учитывать ветер, вес стрелы, погоду и жару или холод. Он просто попадал в любую цель. Старые сказали: он уверовал. Еще через несколько дней уже половина лучников так же бездумно стали попадать любой стрелой в любую цель. Но Старые продолжали мучить их.

И вот однажды утром только один из всех молодых лучников не попал в цель. И еще два дня все лучники терпеливо проходили через все мучения ради этого одного. Что ж, пришел момент, когда и его стрелы перестали лететь мимо цели. И в этот же день старые велели лучникам назавтра не приходить. А как же тайна? — спросил один из лучников. — Какая тайна? — Тайна искусства. — Какого искусства?

— Искусства лучников. — Теперь, когда вы умеете во все попасть, научитесь оставаться живыми! — был ответ. — Вот главная тайна войны: когда хорошие воины не остаются на поле брани, а доживают до седин. Кто узнает ответ — приходи. Мы тоже хотим его знать. И ушли лучники. Никто не вернулся. Не потому, что не узнали ответ. Наверняка хоть один узнал. Ведь они были молоды и любознательны. Старые научили их чувствовать вкус учебы, рваться учиться и понимать, что если нет результата — это знак утроить усилия, а результат обязательно будет. Не поэтому не вернулись лучники. Не к кому стало возвращаться, вот почему.

Глухою зимой, когда никто не воюет, ни в степи, ни в лесу, на поселение напал большой отряд ошалевших от холода и голода бродяг из степи. Это — страшный противник. Когда поселение атакуют обычные кочевники, с ними можно договориться, их можно устрашить, от них можно откупиться. С бродягами ничего такого нельзя. Они хотят все и сразу, у них нет главаря, они изнывают от нетерпения впиться зубами во все благополучие и мир поселения — и грызть его, грызть, всасывая сладость.

Бродяг нужно уничтожать. Даже если они идут на переговоры, их надо уничтожать. Ведь любая договоренность приводит к усилению бродяг. При этом адский голод и ненависть их неутоляема, пока они не будут уничтожены, они будут грабить, жечь, насиловать и убивать.

В поселении не оказалось воинов, и лучников тоже. Все были похищены одним из крупнейших зимних пиров, посвященных лесу и его чудесам. Все воины были в далеком лесном украйке.

По всему, бродяги должны были не оставить от поселения живого человека и целой землянки. И тогда Старые применили свое извечное оружие. Наслали животных из леса. Пришли волки и медведи. У этого приема есть одно жестокое условие, поэтому Старые довольно редко его применяют, за все времена последние — не более одного-двух раз. Условие — звери обязательно задерут и Старых, которые для того, чтобы наслать зверей, должны выйти из поселения и подойти к агрессорам, на которых насылают волков и медведей. Только один из Старых остается, чтобы собрать новую девятку старых. Никто и никогда не знает, кому выжить.

А было все так: перед рассветом завывало, и снежная пыль стояла в воздухе. Орда бродяг шла открыто, видимо не ожидая стрел. Стожки сена вспыхивали, показывая путь бродяг. Стрелы, пущенные в них из легких охотничьих луков отскакивали от добротных кожаных подлатников с панцырными вставками. По всему выходила гибель и разор поселению.

В это время раскрылись ворота одного из крайних дворов — и оттуда вышли все девятеро Старых, включая старуху, которая уже год как лежала в своей кровати и питалась одной ключевой водой. Они нестройно бормотали непонятное. Один из Старых вел под уздцы свою дряхлую кобылу.

Бродяги остановились, должно, издалека пришли и не знали, что страшнее процессии Старых ничего на свете нету. Старые широко огибали авангард бродяг, чтобы надежно пометить всю орду. Из леска послышался волчий вой.

Орда явно спохватилась, что напрасно они спешились, несколько человек бросились к опушке, где у них были привязаны лошади. Но в этот миг отовсюду на них бросились волки, среди них было и несколько медведей. Звери были в полной ярости, они не осторожничали, не вели никаких разумных действий с разделением обязанностей, как это всегда бывает, когда стая атакует. Они бросались на бродяг и разрывали их, словно те были тряпичными ляльками. Луг возле околицы враз из белого стал красным.

Солнце поднималось в пустое небо в сизом мареве, но теплее не становилось, мороз резко усилился, разорванные раны выхлестывали кровь — и сразу же индевели, а лица словно стирались под снежными хлопьями.

Через несколько мгновений дело было решено полностью. От девятерых старых осталась одна самая старая, что лежала до этого дня и собиралась на дальние перекаты. Правда, теперь можно было с уверенностью сказать: еще лет десять ей не уйти к перекатам, не поставить ногу в човен. Ее дело было теперь — спешно готовить новых старых вместо тех, что в виде кровавых лохмотьев, быстро покрывающихся морозным инеем, разбросаны были вокруг нее. Только один из старых остался хоть не жив — да цел. Лежал он и обнимал мертвую свою клячу.

Но уже через пару месяцев в поселении было двое старых. Потом пригласили еще одного старого воина.

Жизнь наладилась, она всегда налаживается.

Д

ДЕРЕВЕНСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

В лето 5719 сказано было мне, Роману сыну Мстислава, Старому поселения Приостерского, писать погодную запись для дальних родовичей. Обучил меня торговец из Черми. Грамоте я и до него знал, а вот порядком пометы помечать — только с ним и выучился.

Зимой были сильные морозы. Рыба в Остре задохнулась. Когда пошел лед провеснем, вся вода была скрыта смрадным ковром гнилой рыбы. Люди говорили – дурной знак. В то же лето не уродило жито.

Проезжий человек рассказывал о том, что появились сотни, которые грабили путников, жгли поселения, вырезая всех жителей.

В лето 5720 в поселении был голод. Умерло восемь душ, семеро малолетних детей и старая старуха, вдова мельника. В травне девки видели под лесом чужих конников. После листопада, перед самым снегом, лесорубы нашли в лесу повозку. По следам – людей и коня взяли волки. В повозке нашлись диковинные одежды, оружие, узорчатые и легкие полотна. Повозку прикатили в поселение

Не наша повозка, издалека: кургузая, одна ось, пара высоких, выше головы, колес. И дерево – красноватое, твердое. В наших лесах такое не растет.

В лето 5721 преставились двое Старых, Ольга и Володимер. Ольга была давно уже за сто лет, она лет пять уже не ходила, только советы удостаивала. Отошла во сне, но перед тем, как уснула – видела картины.

Говорила: хлынули люди, как муравьи в повень. Говорила: сами чужие и погоняют чужими, тьма лиц и тьма языков нездешних. Говорила: нет покоя. И уснула в смерть. Володимер как отошел, никому неведомо. Один жил, один умер. Вечером договаривался с соседом, чтобы поправил крышу ему. Утром сосед пришел, а Старой уж холодный.

В поселении осталось пятеро Старых и трое подстарков. Никому из троих было не потянуть ношу Старого, рано, еще бы года три походить под приглядом. А должно семеро или девятеро быть. Взяли Велизария и Марфу.

В лето 5722 с ледоходом плыли по реке мертвые тела чужих воинов. Лиц у них не было, волосы черные, одежа черная, кафтаны куцые, валяные и кожаные. Воины были порубаны и побиты стрелами. Перо на стрелах не наше, неведомой птицы.

В червне на торжище появился воин, вроде тех, что были в реке. Походил в рядах, покрутил товар в руках и ушел. В овраге, говорили люди, его ждали еще пятеро таких же.

Люди проведали и рассказали: эти черные зовут себя аланями.

В серпне рассказывали, что тьмы неизвестных конников, каких еще не видано было в наших краях, сожгли три города и восемь поселений на полдень от Приостерского. Вырезали и старого и малого. Прошли полосой, ровно саранча – и сгинули где-то на закате. И говорили, что это были другие, не алани, а куни.

В жолтне в поселении была паника. Прибежали два отрока, сказали, что видели большой отряд воинов чужих недалеко от Приостерского. Небесный Отец проявил свою милость, пронеслись сотни три аланев полем мимо поселения и сгинули за лесом.

В лето 5723 появились чужаки с полночи. Большие, рыжие, в длинных плащах, подбитых волчьим мехом. Было их трое, обошли поселение стороной, лугом дошли до брода, перешли на другой берег. Старые послали двух охотников проследить за ними.

На берегу Остра троим рыжим навстречу вывернулись с десяток черных конников. Одного рыжего сняли стрелой, двое оставшихся побили всех черных топорами и ножами. Стрелы они ловили руками и ломали. Охотники рассказали, что своего убитого они посадили в плот, который связали здесь же, обложили хворостом, подожгли и пустили по течению.

Говорят, оломани, рыжие, большими отрядами идут с полночи и что их видели неподалеку от поселения уже не раз.

В лето 5724 сразу после ледохода появился путник с восхода, конный. по виду — степняк, оружный, да не воин. из пастухов. Перешел вброд Остер, обминул поселение и сгинул на закат. Через седьмицу появились еще конные, снова не воины, а пастухи. Покрутились у реки, прошли бродом в обе стороны, потом ушли обратно на восход.

Травень и червень выдались жаркими , без дождей. Вода упала. в один из дней сказали люди, что идут большие стада с восхода. Через два дня стояла пыль на восходе до небес. Появились конники и псы-пастухи. Луг за Остром заполонило великое овечье стадо, где без счету было овец, баранов и ягнят. Поднялся страшный шум от голосов животных, лая псов и криков погонщиков.

Пастухи с большим трудом преодолели реку, не из-за глубины, на самом броде воды было – ягнятам под пузо. Стадо было слишком велико, чтобы втянуться в узкий брод зараз. Конникам довелось отделять от стада по частям — и так перешли.

Стадо стояло на нашем лугу до полдника. А после пастухи погнали его дальше, на закат. После того, как они ушли, луг остался объеденным, в это лето на нем скотину пасти было уже нельзя.

Одиноких путников стало уже столько, что теряется счет. Каждый день, иной день — не по одному, идут и идут, обходя поселение стороной, но не в состоянии далеко обминуть его: ближайший брод в полудне пути, там остер шире и глубина больше, а мост выше по течению, под Тихим, в этом году не стали восстанавливать после паводка, жители Тихого решили принять меры предосторожности против чужих. Вот они все и идут через нас.

Вереснем снова пришло стадо, меньше первого. Однако, послали людей предупредить их на том берегу, чтобы на лугу нашем не стояли. С трудом договорились, и пастухов нашелся один, с трудом изъяснявшийся на языке наших степняков, печенегов.

Договорились, но было понятно, что при возможности чужие атаковали бы поселение и грабили бы его.

В лето 5725 едва сошли снега, как обнаружились многие мертвые тела путников, которые замерзли в зимней дороге. Среди уже известных нам народов попадались маленькие люди с узкими глазами, а черные волосы заплетены в косицу-китицу на затылке.

Называют их сунями. Это мирные люди, торговые и мастера.

Явились новые путники и не стали дожидаться теплого времени и понижения воды. Первый отряд преодолел брод вплавь, с большими трудами, потеряли повозки и лошадей. Это были алани и они торопились.

Следом за аланями прошли две большие пешие группы суней. Они несли связанные парами мешки, перекинув их через плечо. В травне и червне лили дожди. Не обращая внимания на непогоду, Старые велели жителям соорудить полукружную засеку от луга, который уже стал набитым шляхом. По нему каждый день проходили отряды чужих, с оружием, в опасном настроении.

Шли алани, большими и малыми отрядами, шли суни, словно муравьи, неотличимые друг от друга. Появлялись оломани, пока их было немного, все спокойно было на пути, но однажды явился большой отряд оломаней, с полсотни.

На броде они опрокинули сотню аланей, частью посекли, частью рассеяли. Потом пограбили суней, которые не вступали в бой. Уже похоже было, что сейчас пойдут на поселение. Видно было, что засека для них вызов. В эту минуту их атаковали рассеянные алани, которые снова собрались вместе. Оломани стали, прикрываясь деревянными щитами, отходить на закат. Алани их преследовали. Суни, немного выждав, также двинулись на закат. Охотники нашли потом в лесу место, где оломани положили почти всех аланей. Мертвые было ограблены сунями.

До осени все шли и шли отряды на закат. Ходили плохие слухи, что в нескольких уже местах прохожие напали на поселения, лежащие на их пути. Люди становились все злее, говорили, что с восхода надвигается неисчислимая сила, которая все живое стирает на своем пути. Некоторые в поселении стали заговаривать о том, чтобы уходить от беды с восхода. Старые эти разговоры пресекали.

В лето 5726 Старый Роман, который писал погодную книгу, преставился. Последние недели перед тем он, предвидя конец, показал мне, как вести записи, да чисто писати. И теперь я, Михайло, подстарок поселения Приостерского, веду этот рассказ о том, что случалось в поселении.

Пошли сплошь стада в это лето через наше поселение. Больше овечьи, но и коров гнали, и конские табуны. Явились даже и верблюжьи табуны. Теперь шли иногда и ночами. Человечьи вопли, стенания скота, собачий лай, с рассвета до темноты и далее до рассвета.

Бабы перестали ходить в лес по грибы да ягоды, после того, как пятеро душ пропали без вести, то ли зарезали их, то ли притачали к седлу — да и повезли свет за очи. Детишек давно уже не пускали за крайние дома.

Кроме аланей, суней, оломаней, печенег, половцев, сурмат, ханьцев и фризов, появились уже какие-то неведомые куны. Сообщали, что большое войско, которое идет с восхода, состоит в основном из кунов. Они большие, как горы, с большими носами и длинными глазами. У них густые черные волосы, усы и бороды они стригут коротко, одежду носят валяную и кожаную, на шапки у них надеты железные котлы. На привалах они из них пьют и едят, а в бою эти котлы защищают их головы от стрел и клинков.

Дни жителей поселения протекали в тревогах и волнениях. Поле ржаное вытоптано, покосы объедены, зима обещала голод.

В лето 5727 разразился страшный голод по всей земле. Пока дотянули до травня, отправили за перекаты трех жителей. Червень и липень снова выдались холодными и дождливыми, жито сгнило, стадо уже было сильно уменьшено прошлым годом, когда жито потравили коньми проезжие. В серпне стали вспыхивать целые битвы за зерно и скот. Проезжие нападали на поселение. Засеку сожгли. Суни воровали по ночам. Оломани в вересне ворвались в поселение и учинили резню.

Листопад пришел, в поселении не было ни зернышка в общем амбаре, кое-где по дворам прикопали люди, но это все были крохи. Половину зимы прожили, прирезывая скот, под весну стали вымирать семьями.

Провесень увидел четвертую часть дворов пустыми.

В лето 5728 нужно было решать поселению, Старым, как жить дальше. Зерна для посева не было, голодный скот не приносил потомства. Торжище было разграблено прошлым летом, алани и куны вместе напали на ряды, когда в них полно было товара и людей. Всех убили, товары забрали. Торжище почило.

Набрали отряд охотников и дровосеков, сторожа добавилась, подростки. Тайно, ночью отправились лесом на закат. Два дня шли на закат. Затем устроили в лесу засаду. Дождались суней. Следили за ними, пока те не стали на ночлег. Ночью тихо перерезали всех, тела спрятали в чаще, забрали много зерна, оказалось черным рисом, муку, вяленое мясо.

Жителей потеряно было четверо. Общее поле засеяли, засеяли и семейные ланки. Окружили общее поле двойной засекой и караулили денно и нощно. Трижды поле пытались захватить, дважды поджигали засеки. Один раз Отец Небесный дал ливень, во второй охорона потушила. Черный рис родит хорошо, сам-семеро. Зимой никто из жителей не умер от голода. Родились две девки.

В лето 5729 подстарок Михайло полег при налете на поселение оломаней. От самого начала он готовил меня, Тихона, как я готовлю теперь другого.

Было так. Мирный люд не шел теперь дорогой на закат, только воинские отряды. Поселения пока не трогали, хотя имели мы сообщения самые неутешительные. На полдень от нас, на полночь, вбок и набок лежали в руинах и пепелищах разоренные поселения. На общих сходках больше не спорили между собой жители, и Старые были согласны со всеми. Уходить, скрываться. Но — когда? Все собирались.

Была половина червня. Все согласились, что уходим после обмолота. У Старых был план. В чужие земли не идти. Уйти в леса, в глуби, за болота, где издавна разведаны были большие клапти сухой хорошей земли.

В ночь перед началом жатвы на поселение напали оломани. Еще не упала полночь, как они подожгли засеки с четырех сторон и принялись резать охорону. Бились все. На счастье жителей, оломаней не было много. Потому, убив троих большая часть жителей вырвалась из огня и скрылась в темном поле. Утром половина поселения еще дымила. Возвращались со страхом, но увидели, что рыжие ушли и мертвых своих унесли. Оставили Михайлу и еще одного пожилого воина.

Оломани сожгли черный рис на корню, порушили половину домов и ограбили амбары. Ягнят повыбирали они из стада и угнали. Меха, шубы и валяные сапоги исчезли. Зиму зимовать было многим негде и не стало одежи.

В этот год не ушли никуда, решили остаться, чтобы вырастить урожай и набить зверя, чтобы зимою были меха для тепла.

В лето 5730 урожая не было. Был голод и холод, были вареные кожи и вислые животы, от голода поумирали с десяток малых детей, пара бабок, да и старой Мстислав.

Проезжие снова поменялись по весне. Пошли мирные опять. Они говорили по-нашему и рассказали, что пришли издалека, с края Великой Степи, от Великой Реки, какая широка, как Чермное Море, только вода в ней несолона. И рассказали, что зовется та река Ольгой. Дивно богата рыбой она и царицей рек течет. Впадает она в большое и грозное море, страшнее и бурливее Чермного.

Над рекою тою Ольгой стоял высокий белый град, а в нем царил великий князь. Звался город городом Ярой Славы. И полсвета кланялось городу и служило князю. Но другая половина мира ополчилась на великого князя злою силой и напала на белый город. Пришли угары и кумани, куны и оломани, пришли им в помощь печенеги и половцы, были и хань, пришли и хети. Поднялась волна с дальнего-дальнего восхода, от самых сонцеворот народы пришли. И обложили они белый город крепкой облогой. Но взять его не могли. Бросались на белые стены, бросались, высокие лестницы приставляли, башни пригоняли, метали раскаленные камни. Не могут взять город. Стены белые стоят несокрушимо. Жители на стенах держат оборону надежно.

Тогда стали пришлые народы, их главные, совет держать. И решили уморить защитников голодом. Вода в городе была, предостаточно, на каждом углу по колодцу. А вот пищи могло и не хватить.

И стояла облога три года. Три раза солнце опустилось под землю, лишив ее тепла — и трижды вернулось с весною. Три раза выпал на долгие четыре месяца снег и три раза побежали весенние ручьи. Стали роптать воины. Стали убегать малодушные. – Они давно должны быть слабыми от голода! – Почему они смеются, глядя на нас со стен, когда мы варим пустую болтушку? – Что это за дивные ароматы долетают до наших носов из города?

В городе был один военачальник, который завидовал великому князю и хотел занять его место. Он тайно повстречался с царями, державшими осаду и сообщил им, что в городе — огромный запас зерна и сушеного мяса. – Город может стоять еще не один год и голод не начнется. Но если вы поставите меня великим князем — я отдам вам белый город и голову нынешнего князя.

Так сказал предатель.

Цари согласились сделать его великим князем. И тогда предатель отравил воду в колодцах. Защитники города стали болеть и умирать. Но когда цари пошли на штурм, то их снова отбросили. Предатель отравил пшеницу. И еще больше людей стали болеть и умирать. И снова при штурме города нападающие были отбиты. и тогда ночью предатель открыл ворота в город.

Он перерезал стражу у ворот и стал опускать мост. Один воин был еще жив. Он подошел к предателю и ударил его секирой. Но было уже поздно, ворота открылись и в город ворвались враги.

Три дня и три ночи стояло зарево над белым городом. Всякий его житель, если мог, хватал своих родных, припасы и оружие -и пускался прочь на закат.

Ведь все слышали хвальбу победителей. Они собирались завоевать и разорить весь мир. Там, откуда они пришли, нечего было делать мирному человеку. Вот откуда взялся этот много летний поток людей. Вначале шли мирные жители из окрестностей белого города. Потом -дезертиры атаковавших город армий. А потом побежали жители захваченного врагами белого города.

Все беглецы, в один голос говорили, что очень скоро по их следам придут грозные войска, цель которых — поработить мир. Они были напуганы, но им пришлось зимовать в поселении.

В лето 5731 от провесня до грудня через поселение шли и шли беглецы от самой Ольги, из города Ярой Славы.

На верблюдах, на ишаках, на лошадах и на волах, запряженных в орбы -кургузые повозки с одной осью и высоченными колесами -одна за другой по три-четыре повозки.

Год был и для нас холодным, а ольжане, имевшие склонность к легким полотнам, полупрозрачным шелкам и сарже, страдали от холодной весны, дождливого лета и ветреной и промозглой осени. Они кутались в одежду под названием халат: между двумя слоями полотна прошит теплый слой мягкой пакли, вроде конопельной, только мягче и без вони.

Наша Марфа, Старая, заметила, что их прежняя жизнь была к ним чрезмерно милостива и слишком изнежила их. Теперь, когда судьба совершила неибежный поворот, они страдают сильнее, чем если бы готовились к жизни в любых обстоятельствах.

Дни были совсем короткими, в воздухе реяли белые мухи. На уговоры к очередным прохожим остаться и зимовать по следовало испуганное нет. Позднее, через два дня, имущество этих людей принесли наши охотники, которые теперь довольно часто подкарауливали при дороге безнадежных.

В лето 5732 было покойно в жизни поселения. Лето было жарким, весна короткой, осень урожайной. Ольжане шли и шли на закат нескончаемым потоком, хотя часть этого потока стала и отклоняться к полудню.

Жизнь наша теперь была изобильной. Беглецы так были напуганы, так спешили убраться подальше, что бросали ценные вещи, полотно, оставляли скот, бросали слишком тяжелые и малоценные в пути инструменты для земли и зерна.

Великолепные ручные жорновы достались одной бдительной старухе из поселения. Когда она смолола муку из зерен ржи на этих камнях, мы впервые видели так тонко смолотое зерно. Лепешки из него были нежны и вкусны, а хлеб — и того лучше.

Но всему есть свой предел. Особенно — счастью и покою.

В лето 5733 проявились первые преследователи. Наши Старые за два года до того собирали всех, чтобы сообща подумать и решить, станут ли победители города Ярой Славы медлить на развалинах города, устанавливая свою власть в округе — или не медля нимало отправятся захватывать остальной мир?

Сход спорил до хрипоты, но решить наверняка вопрос не удалось. Потому Старые были спокойны, предполагая подобный спор у победителей. Не учли только одного: что это несколько армий, со многими царями во главе каждой армии. Цари свободны и не обязаны подчиняться союзникам. Вероятно, один из царей, самый нетерпеливый, бросился в поход, за славой и добычей.

За две недели до ледохода на берегу Остра Старой Микита был ранен стрелой в горло. Рана оказалась смертельной, но ему удалось дойти до поселения и рассказать, что случилось на берегу.

Старой ходил на берег каждое утро, следил за тем, как вздувается лед и оценивал, насколько силен будет разлив, чтобы решить, откочевывать жителям на несколько недель к лесному холму или нет. Едва Старой вышел в это утро из-за деревьев, как сразу же увидел этого воина на противоположном берегу.

Как сказал Старой, воин был весь белый, ослепительно белый. На белом жеребце, в кафтане, отделанном белым мехом, в высокой кожаной шапке, украшенной белой прядью конского волоса. Белый щит. Все было белым.

Старик говорил это с трудом, захлебываясь последней черной кровью, а из шеи у него торчал конец стрелы в белом оперении. Старой сказал, что воин ударил стрелой не раздумывая. – Это смерть, это смерть, — несколько раз повторил он и умер.

На берег были посланы наблюдатели, но никакого белого воина, никакого белого отряда не объявилось там ни в этот день, ни в последующие дни до ледохода, ни после окончания ледохода, повени и возвращения реки в нормальное русло.

Снова побежали беглецы, на повозках и верхом. Снова на лугу останавливались на ночлег, прежде чем въехать в лес. Девки тайком бегали к кострам. Одна привела себе в дом одного из ольжанцев. Старые согласились легко, мужчин не хватало.

Черный рис хорошо уродил. Наученные горьким опытом и никому уже не доверяющие, жители вслух говорили, что жать его будут через седьмицу, а сами назавтра набросились и сжали за день, от рассвета до заката. Гости с луга были заметно смущены. Видимо, какие-то разговоры у них об урожае велись.

В жолтне луг опустел. Неужели все ольжане покинули ту сторону, где разорили их жилища? Спрашивали друг друга жители поселения. И где белые воины, одни из которых убил Старого Микиту? Снег выпал рано, сразу и на всю зиму. Не было ростепелей и одлыг до самого провесня.

В лето 5734 Отец Небесный явил чудо и спас наше поселение от неминуемого разорения и смерти. Последние спокойные годы, несмотря на дурные предупреждения и плохие новости, несмотря на морозы, холодное и дождливой лето, развили у жителей поселения беспечность.

Прохожие были теперь – просто беглецы, испуганные и мирные, воинские отряды не показывались, разбойников охотники поселения разом с кузнецом вывели, поставляя на них железные силки, которые ломали ноги и заставляли умирать прямо в ловушках. Потому разбойники откочевали от поселения подальше.

Но смерть Старого от стрелы белого лучника — это было предостережением! Поселение не вняло и пришлось Предкам и Небесному Отцу брать дело спасения людей в свои руки.

Поселение спас двойной паводок на Остре. Такие вещи бывают, когда где-то выше по течению образуется затор из тяжелых льдин, вода сквозь которые протекает плохо, река запруживается. Потом льдины тают — и их сносит напором поднявшейся воды. Вода в реке резко поднимается и около суток держится высокой.

Белый отряд — это были угары, сильные, беспощадные и совсем чужие всем народам — действовал скрытно. Тайком они разведали уклад жизни и все скромные тайны поселения.

Они ждали низкой воды, чтобы одним броском уничтожить поселение. И вот пришла низкая вода, наступила весна после провесня.

Несколько семей выбрались из поселения к броду на повозках, чтобы привезти наломанную зимою лозу для плетения тынов и корзин. Остановили перед бродом, пройти перед конями, вдруг принесло вымытый из берега пень или притопленную, налитую мутной водой корягу.

Они сразу же увидели друг друга, жители поселения и воины во всем белом.

Поселяне, глядя на воинов, тут же все поняли и завопили от ужаса. Воины завопили от предвкушения кровавой жатвы.

В этот момент вмешался Отец Небесный. Раздался гул — и на реке показалась высокая волна. Вода внезапно и очень высоко поднялась. На счастье, повозки были еще на съезде с луга.

Крики угаров превратились в вой и рычание, полетели стрелы. Но Отец Небесный и здесь был милостив, ни одна стрела не нашла цель. Жители стремглав примчались в поселение. Началась паника, ее остановили Старые, напомнили, что в каждом дворе должны быть собраны отдельные узлы именно на этот случай, что маршрут известен, что время есть до темноты.

Вода не пускала угаров до темноты. Несколько горячих конников решили поспорить с Предками и Отцом Небесным. Их кони скрылись в водоворотах, только один воин выбрался обратно из Остра.

Жители поселения прошли тайной тропой в середину болота. Все затаились, все же опытные и дерзкие угары могли попробовать пробиться, знай они направление. Поэтому жители хранили тишину.

Все лето угары рыскали вокруг болота, все лето поселяне жили тихо. К зиме разведчики донесли нам, что угары двинулись далее на закат, за своей воинской славой и добычей. Но мы чувствовали их гнев и желание посчитаться с трусливыми селянами.

В лето 5735 поселение стояло на болотном острове. В округе появились воины, прежде не виданные здесь, в косматых шапках, с кривыми саблями, круглыми деревянными щитами и луками, усиленными турьими рогами.

Они были крупными, на больших лошадях в основном гнедой масти. Эти воины были равнодушны к тому, что находилось вокруг них. Они шли десятками, сотнями и тысячами, туменами. Держались строя, проносились быстрее молнии.

Прошел караван верблюдов, на верблюдах сидели женщины в больших и высоких тюрбанах – намотанных на голову полотнах, с закрытыми лицами. Караван сопровождала сильная охрана из воинов в косматых шапках.

Жители чувствовали на острове себя в безопасности, здесь было поле для жита и черного риса. Земля была плодородной, грабители находились далеко. Старые были довольны тем, что впервые за последние годы в поселении появились бабы на сносях.

В лето 5736 движение на закат снова усилилось. Брод каждый день пересекал отряд, или караван, или отдельные верховые. Однажды даже в караване оказался странный зверь, с рогами в пасти и с длинным гибким носом. На спине у большого зверя была построена целая хижина, в которой сидели люди. Жители поселения наблюдали за караванами из густых крон.

В лето 5737 снова появились пастухи с огромными овечьими стадами. Они были опасны, ибо осматривали заросли когда гнали стадо. Однажды даже они обнаружили юношу из поселян и стали выяснять у него, откуда он взялся.

Так и запытали его у костров до смерти. Еще опаснее были их собаки, обладающие тонким чутьем и слухом.

Пастухи шли и шли на закат, гнали туда тысячи тысяч овец. Видимо, войско, которое, как мы знали, двигалось тремя линиями, через поселение, полночнее, обходя верхний край леса, и полуденнее, через подлую степь, долинами. Войско было огромно.

В лето 5738 на тропе, ведущей на закат установилась тишина. Настолько было тихо и не было никого, что поселяне осмелели – и как-то ночью наскочили на пастухов, которые расположились в поселении. Пришлось вырезать всех, включая собак. Вернуться с болота в дома никто не решался. Все ждали продолжения движения людских толп – и впоследствии оказались правы. И в таком полном ожидании и тишине прошел еще один год.

В лето 5849 ничего не произошло. Одного охотника задрал медведь. Одна Старая умерла, один мальчик родился и две девочки. Но существенного не произошло ничего.

В лето 5739 на закат проехал небольшой отряд глашатаев и курьеров. Они везли своему хану известие о смерти Верховного Правителя множества народов, Блистательного Столпа, Отца… В лесной чаще они повстречались с отрядом, который шел им навстречу с вестью об одержанной победе и о поверженном к ногам Верховного Правителя целом мире, с его славой и богатствами.

Обменявшись новостями и напившись допьяна белого напитка, кумыса, они едва не решились обменяться задачами, но вовремя спохватились.

В лето 5740 снова зашевелились проезжие на дороге на закат. Шли отряды черных конников аланей, проходили куны, мелькали и угары, отчего поселяне снова передумывали выбираться в поселение. Шли и пастухи со стадами, и караваны с богатыми седоками. Навстречу им, на восход, тоже двинулись отряды, немного, но на них стоило посмотреть.

Это были воины, возвращавшиеся на родину с богатой добычей. Иногда на воине было надето что-то серебряное или золотое: шлем, панцирь, налокотники. Были туго набиты чем-то твердым седельные сумки. Оружие, в руках или притороченное к седлу. Часто топало ему вслед еще одно вьючное животное, не обязательно лошадь.

У таких воинов отличался взгляд одновременно и властностью, и расслабленностью. Если такие не ехали в отряде, если вдруг оказывались отдельно, то очень скоро становились добычей грабителей, ибо этими воинами был утрачен страх смерти и осторожность. Вся вселенная казалось лежащей под ногами.

А на деле так не было.

Далее, в лета 5741 и 5742 оба потока только усиливались и уплотнялись. По слухам, армия, объединившая три потока на закате, продвигалась, захватывая страну за страной, город за городом.

Молодые поселяне слушали такие новости от проезжих с заката – и глаза их загорались, кулаки сжимались, а ноги приходили в безотчетное движение. Но мирный житель должен таким и оставаться. Старые и без того постоянно молили Небесного Отца о прощении за то сопротивление, которое наша поселение оказывало прохожим и проезжим воинам, защищая себя и своих детей, свой дом и свое поселение.

По их словам, и Предки, и Небесный Отец до поры смотрят на такое отчаянное цепляние за жизнь сквозь пальцы, усматривая в этом более заботу о других, нежели стремление спастись самим.

Но однажды Отец Небесный решит, что поселение Приостерское завершило свой путь на земле. Тогда сопротивление станет бесполезным.

В лето 5743 преставился Тихон, отошел, согласно имени своему, всей жизни, безболезненно и беспечально, во сне. Меня, Володимера, он готовил давно, часть страниц последних уже писана была моею рукою, под его диктовку, ибо его глаза видели все меньше земного, все больше вечного и горнего.

С тех пор, как наши бабы увидели под лесом несколько первых воинов, вся наша жизнь, уклад нашего поселения переменились. Авторитет Старых прежде слыл непререкаемым, да таковым не был. Люди были расхлябаны беспечной мирной жизнью, каковую ошибочно полагали трудной.

Но трудной – и опасной вдобавок – она стала лишь после того, как на нашу землю пришли чужие оружные люди. Люди, для которых наша земля и наша жизнь и наше поселение были лишь кратким эпизодом их воинского путешествия.

Они невольно, в силу своих обстоятельств, воспринимали нас и наше имущество, как свою добычу, как награду за их труды.

Потому, ценой лишений, потерь и смертей, жители поселения обрели новый опыт, опыт дичи, опыт мирного жителя в годы войны. И авторитет Старых, при внешней ровности, возрос многократно. Поселяне научились подчиняться им беспрекословно, сразу, бездумно, словно малые дети – отцу с матерью.

Благодаря их неустанным заботам о разумности и последовательности наших общих действий мы не погибли ни от голода, ни от оружия, ни от злой воли чужих людей. И теперь, в потоке непрерывных отрядов, которые каждый день пересекали нашу землю в направлении заката и напротив, на восход, мы чувствовали себя уверенно и в безопасности. Поселение оставило мысли о возвращении на прежнее место, наоборот, многие разобрали свои уцелевшие срубы и перевезли их сюда, на болотный остров, где вновь собрали свои дома.

Наше поселение уже не было таких сокрытым, мы показывались проезжим, и соседи, с заката и с восхода, знали дорогу к нам. Но дорога к нам все равно была достаточна сложна и опасна, благодаря чему мы чувствовали себя в безопасности.

В лето 5744 сообщали с заката, что по-прежнему успешно продвижение армии через многие и многие города и страны той стороны мира. Рассказывали, что там города особенно часто стоят один возле другого, иногда всего в полдне пути. И вот эту страну городов захватывают и громят теперь воины, чью хватку мы в прошлом ощутили на себе.

На дороге теперь появились чужие повозки, длинные, о двух, а иногда и о трех осях, с относительно небольшими колесами, влекомые двумя парами волов, запряженными пара за парой. На этих повозках лежали груды сокровищ, диковинные статуи, изображающие пышно одетых людей, с бородами, в свободно ниспадающих тысячами складок одеждах. Золотые и серебряные сосуды, украшенные драгоценными каменьями, подносы, вазы.

Как часто это добро пропадало на переправах, тонуло в наших бурных и полноводных реках, уходило в черный холод трясин. Но победителю, получившему ценности как добычу, эта драгоценная гора видится совершенно иной, нежели другим людям. Недаром всякие ростовщики и мздоимцы любят присасываться к победителям, не ставящим свои трофеи ни во что.

В лето 5745 движение на закат усилилось, хотя казалось, что такое уже невозможно. Снова движения людей стало не зависеть от времени суток.

Бывший луг перед прежним местом поселения перестал быть таковым. Сочные травы были выедены и вытоптаны и уступили место выносливым чертополохам и другим колючкам, жестким травам, которые совершенно не прикрывали и не защищали землю, на которой росли, отчего глинистые лысины покрыли пространство луга, где всегда теперь стояли шатры.

Теперь здесь круглые сутки дымила походная кузня, был небольшой загон с лошадьми, волами и верблюдами, паслось неподалеку стадо овец, дававшее ягнят для пропитания проезжих.

Кое-кто из поселения роптал, что какие-то пришлые отобрали у местных возможность поиметь с проезжих пользу. Но однажды, по какой-то причине, а скорее всего – вовсе без оной, как всегда у воинов, небольшой отряд аланей полностью разорил этот походный поселок и вырезал его обитателей.

Тогда голоса алчных сразу же утихли, несмотря на то, что мертвым обитателям разоренного поселка тут же нашлась замена, появились другие несчастные, обездоленные люди, готовые рисковать жизнью ради того, чтобы впоследствии быть в силах основать себе безопасное поселение и обеспечить продолжение рода. А если получится – то и остаться жить родом здесь, на нашем лугу.

В лето 5746 было оживленно на дороге. Двигались на восход большие повозки, каждая третья разрушалась или опрокидывалась на нашем броде, ведь он норовистый, да и река частенько приносит под водой колоды, ломающие хрупкие кости ног волов.

Нет сомнений, что многие поколения после нас будут выуживать вниз по течению от брода новые и новые сокровища, пока Остер окончательно не затянет илом эти плоды рук людей, которых, скорее всего, давно уже нет среди живых.

На закат двигались отряды из воинов все менее устрашающего вида. Потянулись уже люди на плохоньких лошадках, не у всякого был лук за спиной, некоторые вооружены были кольями.

Всех манила возможность захватить добычу, поднялись даже те, кто никогда не был воином, не становился им и теперь, отправляясь в дальний поход, но грабителем его можно уже было величать.

В лето 5747 иссякал поток отрядов, идущих на закат. Повозок по-прежнему было много. Они были сгруппированы в обозы, судя по всему, обозы эти отправляли большие военачальники, отправляя с ними своих доверенных лиц. Но чего стоит доверие, можно было видеть на дороге.

На стоянке на лугу никто из командующих обозами себе ни в чем не отказывал, хотя по их поведению можно было заключить, что прежде такой роскоши они себе позволить не могли.

Один, впавши в пьяное исступление, вообще отдал приказание изменить направление движение, явно решив ограбить господина.

В лето 5748 обозы шли так плотно, что на дороге возникали заторы, вспыхивали ссоры и даже стычки. Наконец-то с одной из повозок двигался хозяин добычи. Перед бродом он остановил движение и повелел строить мост. За день мост был построен.

Завершилось время, когда повозки щедро осыпали дно реки своим содержимым. Только, по иронии судьбы, мост построил один из последних обозов. Замечательный новенький мост стоял совершенно пустым. Не двигались по нему ни на восход, ни на закат. А ледоход вообще снес его, не оставив ни следа.

В лето 5749 мост плыл по полноводной реке, но это никого не огорчило. На дороге не было никого. Никто не ждал, пока спадет вода. Никто не подковывал лошадей в походной кузне на лугу, никто не спал в шатрах. Кроме тех, кто их установил здесь. Так было весь год.

Может быть, кто-то и проскакивал порой, но было это движение столь тихим, столь незаметным и скромным, что его как бы и не было. Жизнь на дороге, что столько лет подчиняла себе все остальные жизни, замерла.

В лето 5750 дорога была безлюдной. Стоянка на лугу исчезла. Ходили слухи, что войско на закате обложило огромный город и теперь держит осаду.

В лето 5751 дорога стала зарастать травой, а ее лесные участки сильно сузились из-за разросшихся крон деревьев. В поселении жизнь шла своим чередом. У юнцов появилось новое занятие: нырять в Остер за сокровищами. Постепенно они научились находить и вытаскивать золотые чаши и серебряные подносы.

Настоящая жажда наживы обуяла поселян. На возобновленное торжище стали таскать золото и серебро. Меняли его на зерно, полотна, оружие, доспехи, редкие припасы. Сколько Старые ни уламывали не брать чужую кровавую добычу, но их снова никто не слушал. Снова нужна была беда, чтобы вернуть в поселение здравый смысл. Дело было за Предками и Отцом Небесным. И они не оставили нас.

В лето 5752 появились слухи о воинах, что идут с заката воевать нашу страну и те, что дальше на восход. Никто не верил этим слухам, все слишком хорошо представляли себе мощь войска, которое ушло на закат громить города и страны. Но вот слухи стали настойчивей. Говорили о том, что город на холме взяли в осаду, потом – что захватили штурмом и пограбили.

Войско, которое пришло с заката, воюет очень непривычно и неудобно для наших воинов, что кавалерия у них – кое-какая, разве что вместо луков основное вооружение их конников – копья, метательные и для сражения.

Больше всего рассказов было о пеших воинах. Точнее, об отрядах. Потому что по одному воины их не сражались. Они нападали и защищались строем, используя большие щиты для защиты и длинные копья – чтобы поражать противника из-за щитов.

До глубокой осени испуганные жители ждали, что вот-вот придут страшные отряды. Но обошлось.

В лето 5753 снега сошли необычно рано. Вода в реке почти не поднималась, лед таял и льдины медленно проплывали в низкой воде через брод, не препятствуя опытному и осмотрительному путнику им воспользоваться.

Но путников не было. Никто не появился и позже, в травне, в червне. Лес давно был одет плотной зеленой листвой и расцвели все цветы начала лета, когда появились отряды ромеев – так называли воинов с копьями и бочкообразными щитами. Они шли лесной дорогой молча, слышны были только отрывистые команды.

Опытные поселяне уже спрятались на острове. Только наблюдатели сидели в густых дубовых кронах на недосягаемой высоте. Ромеи вышли на опушку. И снова мы все ощутили защиту Отца Небесного и Предков. Ромеи стали на месте, а часть из них, разведчики отправились в чащу. Скорее всего, они разведали, что здесь имеется тайное поселение и решили разорить его, чтобы им сподручнее контролировать нашим краем.

В это время на том берегу реки появился отряд оломаней. Если ромеев было сотни две, то оломаней – не более сотни. Оломани всегда готовы и настроены на схватку. Оказалось, что и ромеи. Раздалась команда и сильный свист, на который откликнулись разведчики из чащи.

Ромеи споро образовали стену щитов, ощетиненную копьями и двинулись неспешно к оломаням. Оломани тем временем переправились через реку и, не дожидаясь пока все вылезут из воды, бегом бросились прямо на движущуюся стену.

Посреди нашего луга они и столкнулись. Ромеи устояли. Несколько их громадных врагов осталось лежать на траве, но копья они своим убийцам не отдали. Тем временем оломани снова бросились на стену ромеев. И снова отхлынули. Правда, теперь только один рыжий воин остался перед стеною щитов. Третий бросок оломаней увенчался успехом. Стена была ими разорвана и бой двух построений превратился в схватку один-на-один. В этом оломаням нет равных.

Численное преимущество ромеям не помогло. Рыжие просто их раздавили. Кто знает, если бы воинов в сверкающих панцирях и наколенниках было в десять раз больше, чем оломаней, победа досталась бы им? Но в этот раз они были разбиты и все убиты. Остатки оломаней, после непременного обыскивания мертвецов и отрубания голов, двинулись дальше на закат.

Нам осталось погребать сотни тел и охотиться на разведчиков ромеев, которые так и не появились из лесу. Мы справились.

В лето 5754 Володимер утонул в Остре. Теперь погодую книгу веду я, Ерослав. Ромеи вернулись в большом количестве. Однако с восхода, говорили все вокруг, снова шло огромное войско.

Ромеи стали занимать своими отрядами правый берег Остра и готовиться на нем встретить надвигающееся войско. Ничего нового: засеки, двойные и тройные, канавы для огневой жижи на стрелы, катапульты и иные метательные устройства, способные выбросить далеко вперед целые бревна.

Первые основные приготовления ромеи делали торопливо, и днем и ночью, при свете костров. Затем, когда стало понятно, что основная полоса обороны устроена, они принялись заниматься упражнениями и учебными боями. Но часть воинов продолжала земляные работы. Они отрыли рвы, наполнили их горючей гадостью, а в часть из них врыли заостренные колья.

Так и прошел этот год. Мы с ромеями, находясь бок о бок, столкнулись и нашли возможность провести переговоры. Теперь они больше не желали уничтожить наше поселение. Старые договорились ежедневно давать им ведро молока и одного ягненка, раз в три дня рогожу муки и сотню куриных и утиных яиц. Теперь все зависело от того, как скоро придут войска с восхода и избавят нас от нашей невольной кабалы. Но пали снега, стала река, а дорога была пуста, и левый берег был пуст. При таком положении следующий год для нас мог стать нелегким.

В лето 5755 произошла великая битва между ромеями и войсками куну при Остре.

Ромеи ждали противника на выбранных ими рубежах уже семь месяцев. Наконец стали мелькать конники на левом берегу, стали появляться разведные десятки, стали посвистывать стрелы в темное время. Полегли первые воины, с обеих сторон.

Два месяца куну гарцевали на левом берегу, то делая вид, что бросаются переправляться, то появляясь сверху на долбленках и ведя обстрел берега, на котором стояли ромеи. Ромеи отвечали стрелами, иногда даже метали каменья катапультами. Несколько лодок они подожгли, несколько конников убили. Но настоящее сражение все никак не начинал никто.

До света в первую седьмицу червеня с того берега полезли ползуны. Оставив лошадей, отправились вплавь, а после – ползком. Многие попали в настороженные сигнальные ловушки, поднялся шум.

Некоторые воины куну попали во рвы с кольями и истошно кричали, насаженные на них. Другие угодили в еще более страшные ловушки – ямы с огнем. Человеческие факелы метались по лугу, обжигаемые огнем, они теряли направление и не находили спасительные воды Остра. Падали и догорали, распространяя смрад паленой человечины. Рассвет показал ужасную картину полного неуспеха вылазки. Не менее сотни воинов потеряли куну безо всякой пользы для победы. Весь день левый берег был безлюден. А ночью, только пала тьма новолуния, как от реки раздались звуки.

Почему они повторили свое нападение? Точно так же действуя, как и накануне, куну снова не добились результатов. Правда, живых факелов не было и во рвы с кольями никто не угодил. Такова досадная ненадежность ямных ловушек: они срабатывают лишь один раз, пока жертвы не знают местонахождение ям. А далее – это просто неприятность, о которой помнят и избегают.

Следующая ночь была наполнена теми же звуками, куну снова атаковали в той же манере, не оставили ни одного тела, сожгли половину засек и убили стрелами несколько десятков ромеев. До ромеев стало понемногу доходить, что куну неотвратимо выметут их с луга. Но – сошлись две силы, коса и камень. Ни один не желал уступать.

Так и вышло: еще две ночи атаковали куну и уничтожили все препятствия на пути к противнику. А после этого последовал сюрприз. Ночная возня была по-особенному громкой, тревожно мычал скот где-то в темноте. Потом у воды вспыхнули огоньки – и на боевые порядки ромеев бросились взбешенные быки, у каждого из которых на хвосте горел жмут соломы.

Мужественно и крепко стояли ромеи. Но не против бешеных быков был создан их боевой порядок. Огромные красноглазые животные смели всех воинов и погнали их прямо в чащу. Но Отец Небесный, здесь-то их ожидала смерть! Воины куну совершили дальний обход и скрытно заняли позиции в лесной чаще.

Наши наблюдатели видели их, но предупреждать ромеев об опасности не входило в договоренности наших старых с начальниками этого войска. Битва в тени деревьев закончилась. Началась резня. Куну убили всех воинов со щитами и копьями.

Когда рассвело, они собрали трупы врагов, облили их остатками горючей смеси и сожгли эту гору посреди луга. После этого куну отправились вверх по течению. Все знали, что там стоит еще один большой отряд ромеев. Со стороны ромеев ошибкой было столь немногими приходить в такую обширную землю, как наша. Возможно, они не имели представления о правде вещей. Но это дорого им обошлось.

Поселяне до конца лета шарили в окрестностях луга, находя и находя оружие, утварь, упряжь и другие полезные вещи.

В лето 5756 все отряды ромеев в наших землях были разбиты, вырезаны и сожжены. никто не ушел обратно на закат.

В лето 5757 объявлены были по всей нашей земле сборы в войско для похода на ромеев. По дороге сновали конные и пешие, одиночки и группы. Все оружные, но как-то вразнобой.

Из поселения с десяток безобразников и безумцев отправились к месту сбора войска, на поле перед красным городом на холме. Слышно было, что все приняты были, что князь Красного Города в союзе с ханами куну идет воевать ромеев.

Весь год 5758 ушел на то, чтобы наша часть войска и та часть, что живет от наших земель к восходу, прошла через наши узкие и неудобные для прохода войск земли, через реки, леса и топи. Весь год они шли. Теперь уже все понимали, кто идет, чьи войска, не было нужды опасаться и прятаться заслышав топот копыт. Впрочем, Старые учили поселян продолжать прятаться, ибо Отец Небесный поможет лишь тому, кто сам себе помогает.

В лето 5759 снова шли на закат повозки на высоких колесах, снова гыргатали верблюды, снова скакали красавцы на вороных, гнедых и белых жеребцах, с огромными луками за спиной, со сверкающими кривыми саблями при боках.

Особые повозки тащили катапульты, метательные орудия, снабженные колесами бодро тащились в общем потоке. Мелькали лица многих народов, что живут на восходе. Черные волосы, косицы, раскосые глаза, мохнатые шапки, валяная обувь, пестрые одежды, с желтыми, оранжевыми, лазурными тонами. Волы, верблюды, ишаки, кони всех мастей.

Некоторые обозы дерзали идти даже после наступления холодов. Впрочем, недолго, поскольку за последние годы волки объединились в большие сильные и наглые стаи. Движения по дороге на зиму замерло совершенно.

В лето 5760 движение на дороге было возобновлено очень рано, еще в провесне – и продолжалось, не слабея вновь до позднего листопада.

В конце года до нас дошли слухи, что голова огромной колонны, что два года шла мимо нашего поселения, достигла земель ромеев, что обложили несколько городов, что половина обложенных городов сдались и открыли ворота. Говорили, что войско идет сквозь землю ромеев, словно нож через

Масло.

В лето 5761 дорога наконец-то опустела, мы смогли вернуться к своим занятиям. Однако, Старые настояли, чтобы до тех пор, покуда войско не воротится в свои пределы, поселяне не возвращались в место, подверженное опасностям. Мы продолжали сеять черный рис посреди острова на болоте.

Но зрели среди жителей поселения и другие помыслы. Сказалось на них многолетнее проживание при большой дороге. Позвала она, дозвалась наконец, ее зов коснулся их слуха . эти настроения совпали со всеобщими слухами, которые стали распространяться по всей нашей земле в лето 5762. люди рассказывали о победах, одержанных войском в ромейской земле.

Говорили, что теперь, когда ромейская земля очищена от ее жителей, всем нам нужно подниматься и переселяться в эту благодатную землю, ведь там не бывает холодных зим, вызревает виноград, персики, абрикосы, оливки, там прекрасные тучные пастбища, а с гор, покрытых густыми лесами, стекают прозрачные водопады, вода в которых сладкая, словно мед.

Тема переселения в благодатную землю стала любимой темой вечерней болтовни у костров на пастбищах, на повечериях, на сходках. Хотя Старые не поддерживали идею переселения, открыто они не запретили об этом думать.

Только Василина злобно щерилась и говорила, что дурень думкой пустой богатеет и слюнями жажду утоляет. Вес у Василины в совете Старых был серьезный, поперек ее мнения никто и никогда не поступал. В этих раздумьях, спорах и жадных впитываниях рассказов проезжих с заката и прошли лето и осень.

В лето 5763 разговоры о переселении возымели свое действие. По дороге потянулись первые переселенцы, пока – самые бедные и отчаянные. Шли наши голодранцы, пешими и налегке, только и было у них, что нож в сапоге да праща за пазухой. Эти поначалу брели поодиночке, а после стали собираться, видя таких, как сами, издалека.

Вскоре они образовали шайки грабителей, которые нападали вдоль дороги на таких же, какими были сами и отбирали последнее. Эти вскоре перестали делать вид, что они собираются хоть когда-то переселиться в иные земли и вернуться к мирному труду. Ведь кривая дорожка рыбьим клеем смазана, попадешь на нее – не воротишься.

Показались на дороге суни, они шли плотными группами по полусотне в группе, пешими и очень быстро. Настроение у них было бодрое и радостное, распевали песни и подшучивали друг над другом.

Шли угары и кумани, куны и оломани, пришли им в помощь печенеги и половцы, были и хань, пришли и хети. Все они шли не боевыми отрядами, а семьями, с женами и детьми, со скарбом в повозках.

Повозки у всех были разные, но видно было, что жизнь у всех в последние годы изменилась. Даже половецких волокуш не стало видно в последние годы. Хоть надо сказать, что половцы крайне неохотно принимают новшества. Они ведь до сих пор зерна бьют, а не трут камнями.

Но на дороге у всех повозки были не свои, а добытые у врага.

Кроме, разве что, печенег. Эти презирали обычай брать добычу. Их привычкой было при захвате все предавать огню, за что другие народы печенегов особо не любили.

В лето 5764 дорога вновь заполнилась до предела. Все поспешали, в полной уверенности, что кто-то, кто придет в ромейские земли прежде них, захватит все лучшие куски, а им оставит неудобные для обработки, засоленные, запесоченные, возле болот… да мало ли какие неожиданности могли ожидать в неведомых землях.

Разговор о переселении принял в поселении очень острый характер. Старая Василина стояла на своем, презрительно обзывала тех, кто жаждал переселяться, кусошниками, напоминала, что Предкам довольно сложно будет найти нас на чужбине и помогать.

На это ей отвечали, что мы не всегда жили и возле Остра, говорят, когда-то, много поколений тому, мы пришли с восхода солнца, вместе с большой группой разных народов и расселились вдоль рек, лесов и озер в этой щедрой новой земле, которая в те времена была теплее и ласковее, вовсе не такой, как в последние годы, когда стало заметно холодать, и теперь не всякий год и гарбуз вызревает.

Не пора ли, во славу Небесного Отца и Предков, двинуть дальше, ведь Отец не любит, когда его дети сидят смирно и ждут от него подачек.

В лето 5765 споры завершились естественным способом, Василина преставилась, совет Старых разделился пополам. Решено было частью рода остаться, а частью отправиться в неизведанные дали, с тем, чтобы потом можно было либо исправить ошибку и вернуться назад, либо позвать оставшихся в благодатные и щедрые земли.

Сборы длились всю весну и половину лета. В серпне родовичи двинулись на закат, влившись в плотный поток прохожих и проезжих на дороге.

Оставшиеся сняли неплохой урожай, запасли дров и хвороста, и со спокойной совестью вошли в зиму.

В лето 5766 от ушедших не было ни слуху ни духу. По дороге приходили удивительные рассказы о Понте Эвксинском и Эгейском море, о Галлии, Фракии и Ромее, об Азии и Персии. Мир был огромен и удивителен и начинался прямо возле нашего поселения.

Движение на дороге приняло несколько другой характер. Теперь люди двигались целыми родами.

Вот проходили булгары, вели в поводу ишаков, груженых парными мешками. Одеты были в жилетки на голое тело и в круглые шапочки, прикрывавшие затылок. Сами были смуглыми, с черными усами и без бород.

Вот двигались верхом на верблюдах уйгуры. Улыбчивые, со сросшимися на переносице бровями, исчерна смуглые, высокие, статные, одетые в тюбетейки и халаты, в шароварах и твердых сапогах. Вот ехали на лошадях агины с головами большими, словно котлы. Ручки и ножки у них изящные и рты на большом лице – маленькие.

Вечерами, когда на лугу возникала стоянка, у костра проезжие мечтали, на разных языках описывали свое светлое будущее в благословенной земле.

В лето 5767 в поселении по-прежнему ничего не было известно о тех, кто ушел на закат. Самые нетерпеливые готовы были отправляться на закат прямо сейчас, но Старые напоминали, что все вместе приняли решение, как не утратить род, как сохранить половину при любых изменениях общей судьбы.

Люди нехотя соглашались, ненадолго замолкали на эту тему, но Старые понимали, что вот-вот грянет взрыв и непослушание.

В лето 5768 преставился Ерослав, писавший погодную книгу. Теперь пишу ее я, Ставр. В поселении были волнения и попытка отказать Старым в повиновении. Большая часть оставшегося рода старым подчиняется, в некоторые молодые и ретивые – спорят и называют Старых трусливыми и недальновидными.

На счастье всех, спор затягивается, наступает зима – и решения вопросов откладывается на следующий год.

В лето 5769 Старой Велимир разрешил спор мировой, предложив самым ретивым отправиться в дальнюю разведку, чтобы поведать оставшемуся роду о судьбе ушедшего. с уходящими в свое время была оговорена система вех для того, чтобы указывать путь в местах выбора. Велимир напомнил разведчикам о вехах, их собрали миром, отдали лучших коней и оружие.

Они идут верхом, на рассвете последней седьмицы травня вышли всем родом их провожать. Настроение у оставшихся было подавленное.

Все понимали, что у этой группы родовичей нет чувства ответственности перед остальными. Если они и не пропадут в превратностях дальнего пути, то уж точно никогда не согласятся вернуться за остальными. Остаток года наполнен был идущими за лучшей судьбой народами восхода. Но поток людей постепенно редел.

В лето 5770 дорога опустела. Никаких слухов не было нигде. Никто ничего не мог сказать о том, что же происходит в благословенной ромейской земле с теми, кто решился туда переселиться.

Нехорошее, тревожное предчувствие возникло у наших Старых. Все годовые работы протекали под знаком этого предчувствия.

Одна из Старых увидела плохой сон для всего рода, его нельзя было рассказывать, чтобы не сбылся. Но она рассказала его старому Велимиру. Дорога продолжала оставаться безлюдной.

В лето 5771 движение на дороге возобновилось, в обратную сторону, это было бегство, молва твердила о страшной болезни, о моровом поветрии. Люди проносились по дороге бегом, галопом, стремглав, прикрывая лица, носы, рты, закрывая глаза руками, ладонями, полотнами, шапками. Что за болезнь? Старые не знали. Но понятно было, что люди боятся вдыхать. Поветрие – стало быть, отравлен был воздух.

Старые заявили роду, что это наказание за то, что часть нас предала родные земли, Предков и Отца Небесного. Но и сами Старые прекрасно понимали, что время для упреков безнадежно утеряно. И еще не наступило. Пришло время для молитвы Небесному Отцу, для терпеливого ожидания своей судьбы, ибо средств спасения мы не знали.

Так прошел этот год, в молчании, с опущенными головами и с топотом, шлепаньем и галопом на дороге от торопливо пролетающих и исчезающих проезжих, головы которых тоже были притянуты к груди и глаза направлены в себя.

В лето 5772 вернулись разведчики, те, кого род не чаял больше увидеть. Они не нашли остальных, ушедших вперед. Но они увидели ужасы черной смерти.

Они увидели закутанные фигуры добровольцев, погребавших тысячи и тысячи тел людей, умерших в муках от черной болезни, высушенных лихорадкой, задохнувшихся, с выпученными мертвыми глазами.

Они увидели, как тела сгребают инструментами, похожими на вороньи лапы, заливают негашеной известью и засыпают землей, даже если кое-кто из погребаемых еще жив. Они больше не превозносили ромейские теплые просторы, обернувшиеся невиданной доселе болезнью. Они считали, что по их вине род наказан. они были полны чувства раскаяния.

И одна баба из их числа была больна черной болезнью. На второй вечер она свалилась в лихорадке, в жару, с выпученными от боли глазами. А назавтра таких больных было уже с десяток.

Сейчас я, Ставр, пишу эти строки, оставшись вдвоем с Велимиром. Все остальные уже умерли или вот-вот умрут. Пот заливает глаза. Немного отдохну.

В лето 5782 я, Володимер, Старой родовичей Приостерского поселения, нашел погодную книгу, которую Ставр спрятал согласно нашей договоренности. Возвратились мы из земли ромейской, числом сорок семь душ.

А сама земля ромейская – теплая, плодородная, но не благословенная. Виноград вырастает здесь сладкий, черный и желтый, бывает с кислинкою, а бывает медовосладкий.

Виноград, когда созревает он и собирают его в высокие плетеные корзины, сбрасывают на большую площадку, сходятся все и давят его ногами. Собирают сок и дают ему перебродить, чтобы получить вино. Вино – хмельное питие, кружит голову и лишает разума, но веселит душу.

Еще растут там дивные ягоды, оливки. Вкуса престранного, а есть можно и незрелыми, и зрелыми. И разный вкус, но хороший и тот и этот. А еще ягоду эту давят и выдавливают из нее масло. И масло это прекрасно для еды, лучше, чем сымалец, либо бараний жир. Оно дивно пахнет и не горчит в печи. А еще там растут сладкие персики, сливы, дивно пахучие травы, которые можно добавлять в пищу и она от этого радует и веселит.

И когда мы прибыли на ромейскую землю, возле городка Ровино, то выбрали себе землю и принялись присматриваться, как она хочет, чтобы с ней обращались, и стали пробовать эту землю укротить.

Целых три года трудились, из сезона в сезон, а урожаев получали по два в году. И стали мы досконально знать, как из этой земли вытапливать молоко и кисель. Урожаи мы получали завидные, лучше, чем у нас, получалось разве что у суней, которые стали поселением по соседству с нами.

Мы построили дома из крохкого слоистого местного камня, стожили их, слегка скрепляя известкой, для крыш мы устроили общую гончарню. Глина у реки была превосходной, она легко отмучивалась, хорошо лепилась, и хорошо, до звона и оранжевой красноты, обжигалась под хворостом. Так мы сделали черепки для кровли. Как весело стучали по черепкам капли весеннего дождя.

И жили мы волшебной жизнью, с утра освежаясь в водопаде, затем пребывая в любимых трудах до полдника, после которого предавались легкому послеобеденному сну-дреме. И дни по легкости своей и плодовитости сливались в легкую ленту.

А потом появилось черное поветрие. Вначале до нас дошли слухи о других местах, потом наши Старые закрыли доступ в наше ущелье. И долго, около года мы продержались. Но черное поветрие разносит сам воздух.

И вот отравленный воздух достиг нашего ущелья, отравил нашу землю, которую мы так долго укрощали и она стала нашей. И вот теперь она наливалась ядом. И вот уже наши родовичи горят в лихорадке.

Мы думали, что погибнем все, как другие поселения. Суни легли и померли все, в один день. Но Старые сказали, что они обязаны не дать родовичам отдать себя болезни без борьбы, без сопротивления.

Старые заставили нас закрыть все тело полотном, особенно – лицо, нос и рот, оставив только глаза. Они заставили нас сидеть отдельно по своим домам, в домах велено было нам раздавливать каждое утро вонючие травы, которые они нам указали. Сидя в вонючих домах, в жарких полотнах, в потоках пота, мы все равно ждали смерти. И смерть стала посещать наши дома. Так продолжалось еще полгода. Потом все мы стали понимать, что черное поветрие пришло сюда надолго. Мы стали думать, что это наказание от Небесного Отца и Предков за то, что мы бросили отчий край ради сытой жизни в тепле.

И мы стали собираться обратно. Полотна вымачивали в настое вонючих трав, размешанном с солью, потом высушивали. Обматываться такими полотнами нужно было так, чтобы они развевались на ветру. Тогда частицы соли и вони из трав окружали тело и давали защиту.

И мы выехали обратно. Земля ромейская была пустынна. Повсюду глаз натыкался на неубранные тела. Пока были живые – тела убирались, пересыпались известью, потом землей. Но в конце уже убирать тела становилось некому.

И разлагающиеся трупы скалились на солнце обнажающимися черепами. Ведь даже объедать трупы стало некому. И звери и птицы были пожраны черной смертью.

Мы ехали по стране, из города в город.

Красота и пустота поражала и завораживала. Огромные, чудесные дома, белые и золотые, лазоревые, с прозрачными венецианскими стеклами в дивно изукрашенных рамах, двери из благородного красного дерева, двери – приоткрыты, на ними – комната, в ней, за столом сидит мертвец и перед ним – недоеденный хлеб, зачерствевший и покрытый плесенью. Пока он пытался поесть, сам был съеден.

Улицы не были свободны от трупов. Они лежали в том положении, как смерть овладела ими. В городе удивительно было видеть отсутствие следов грабежей. Впрочем, ведь и грабители легли на камни мертвыми рядом с теми, кого они так и не смогли ограбить. Такова была цена взаимной безопасности для людей.

На одной горной дороге нам пришлось, чтобы проехать, сбросить в пропасть великолепную карету, запряженную четверкой мертвых лошадей. В карете лежал труп женщины в красивой одежде, а вокруг нее – тела шестерых слуг.

Мы сбросили карету, лошадей и людей с большими предосторожностями. А потом, когда удалялись от этого места, вдруг ощутили, каким великолепным ароматом цветущих горных цветов наполнен воздух.

Мы шли и шли, на полночь и на восход, а города с мертвецами все не кончались и не кончались, земля была засыпана трупами, словно ток зерном. Пока мы шли по земле ромеев, галлов, погоды были на диво хороши. И перед нами все разворачивались и разворачивались города, полные мертвых.

И только один вопрос Старые строго-настрого запретили задавать, даже себе, даже в уме. Теперь – напомню, ведь тогда посреди этого ужаса мы смогли запечатать свою память только ужасом. Вопрос был: а почему мы живы, только мы – из всех?

До сих пор непонятно, как вышло, что Старым удалось спасти нас. Полотна? Но мы встречали горы трупов в подобных полотнах, с черепами, точно так же укрытыми полосками полотна. Нет сомнения, что это Отец Небесный сжалился над нами – и остановил черную смерть.

В лето 5783 мы восстанавливаем поселение Приречное Остречанское. Я, Володимер, чудом спасенный Отцом Небесным и Предками вместе с остальными родовичами посреди ужаса черной смерти в земле ромейской, красивой, но не благословенной, записываю погодные записи, как велено моим предшественникам, для дальних родовичей.

Мы завершаем большие труды над поселением. Вначале нам пришлось собрать то, что уцелело от тел наших умерших родовичей. Каждого мы постарались узнать и указать Предкам за перекатами, кто есть кто из тех, кого мы отправляем им в эти лихие времена. Каждого отправили мы вниз по течению наверх к перекатам.

После этого нам пришлось сжечь все, что сохранилось от отравленных жилищ, хлевов и их обитателей. Пепел мы развеяли на поле и засеяли его черным рисом, еще тем, что вырастили наши родовичи. Зерно мы выкопали из общего тайника.

Когда с полем все было в порядке, мы принялись складывать дома, как всегда складывали их из бревен наши предки, деды и прадеды.

Вначале мы сложили два общих сруба, которые накрыли и смогли в них ночевать, те, кто уцелел и вернулся домой. Затем мы принялись возводить дом за домом для каждого родовича. И за этим занятием, прерванным лишь жатвой и обмолотом, нас застала зима.

В лето 5784 в поселении Приречном Остречанском были достроены дома для всех родовичей. Теперь малыми группами мы строили амбары и хлевы. Нам предстояло еще откопать сокрытые клады, найти место, где нынче находится торжище и восстановить стадо, табун, кузню, гончарню.

Впереди – много трудов. Но мы не боимся работы. Мы не боимся ничего. И если кто скажет, что мы боимся ромейских земель, то это будет неправда. В другое время, с благословением Предков и Небесного Отца, под единою волей Старых мы вернемся в эти земли и будем в них хозяевами.

Ведь те, кто прежде был хозяевами этой земли, давно мертвы. А мы – живы. В этом году три бабы понесли, у нас снова будут дети. Когда придет наше время отправляться за перекаты, будет кому надеть нам серебряные браслеты.

Мир приходит в себя после страшного нашествия черной смерти. Появились птицы, в лесу зайцы разбегаются прямо из-под ног, в реке полно рыбы, словно кипит вода. Творение Небесного Отца не по зубам любой, даже самой страшной болезни.

Дорога пустынна. Но это – только пока. Ведь она есть, и значит, скоро по ней пойдут люди…

В лето 5785 бабы видели всадников под лесом, за рекой, на левом берегу…

ДОБЫЧА ТРАВ

Иные травы требуется рвать, очертя место вокруг нее золотом или серебром, что называется пронимать сквозь серебро или злато.

Делается так: класть на землю около травы с четырех сторон серебро (монеты, украшения) или раскидывать вокруг золотую гривну (тяжелую шейную цепочку). Этим проймешь кликун-траву (или колюку), одолень-траву, метлику, папороть безсердешную и еще есть травы.

И в руках ведуна сила их все же не может сказаться без заговорного слова. Травы нужно уговорить помочь — или навредить. В давние времена ведуны и Старые знали тайный язык, на каком можно было разговаривать с травами, деревами, ветром, рекою и Матерью Сырой Землей.

Теперь приходит в наши поселение забвение, ведь несила даже Старым держать тот язык нелюдской.

Наверное, оттого среди трав прежде все боле волшебные и чародейные былия встречались, а нынче одни только лекарственные травы остались, да и те не каждому помогают.

ДУША ВОИНА

Многие ругают падение нравов в наше время. Говорят, что запасные лошади молодых воинов стали носить слишком большую поклажу. Еще говорят, что крепость духа воинского ныне не та. Но без греха ли каждый из нас, чтобы так требовательно вглядываться в дела других?

Мы разленились, дух побед, что вел нас за степной небокрай, обратился в привычку.

Спросить сегодня не только юношу, который недавно в седле, а и седого ветерана: к чему должна быть готова душа воина в каждую минуту жизни его? — значит не получить мгновенного ответа. Ветеран задумается — и результатом станет нестройная цепочка его рассказов о победах, о которых необходимо забывать, как только голова воина повернулась в сторону дороги. Воин должен заранее готовить себя к ответу на любой вопрос судьбы.

Ибо судьба воина — быть в ответе за все.

Опасно пренебрегать своим долгом. Все мы уходим за дальние перекаты, рано или поздно. Но важно не то, что воин уйдет. Важно, исполнит ли он при этом то, что должно. Остановит ли противника? Выведет ли гречкосеев в ухоронку? Подаст ли сигнал тревоги? Если задача выполнена — дорога за перекаты легка, и лица Предков полны радости. Но если воин проявит малодушие — то он и жить не будет, и не сможет умереть. Кто его примет там, где царит вечная правда Земли?

Настоящий воин относится к смерти так, словно она уже пришла.

Как юноша становится воином? Разве он готовит себя к этой судьбе? Нет, ведь у наших воинов не бывает ни сыновей, ни дочерей. Лук, меч, конь, щит да белая дорога в ночной степи под луной. Наших воинов находят наставники среди отроков, выходящих из ватаг дядек, из гречкосейских поселений. Наши воины — дети мирных землепашцев и охотников. Влекомые таинственными, одним им видимыми и слышимыми призывами дороги и честного боя, уходят они навсегда из мирной жизни, зная, что не будет на этом пути суженых, и венца, и потомства.

В сердце воина пресекается род его.

Это только самое начало пути, оно нелегко дается юноше, но это — самая легкая часть. Сказать себе: ныне отрекаюсь от всех скромных радостей жизни, а потом закрыть глаза — и снова распахнуть их уже на склоне лет, в ореоле воинской славы, с усталостью в сердце и готовностью оставить этот мир. . . кто не мечтал об этом? Но жизнь устроена иначе. Каждый день будет нести тысячи и тысячи искушений, трудностей и препятствий, которые необходимо будет преодолевать самому и помогать делать это своим товарищам. Путь воина состоит из самоотречения.

Принять жертву товарища важнее, чем пожертвовать жизнью ради него.

Когда мы видим всадника, кого мы видим: животное или его седока? Всадник двуедин, две природы живут в его проявлениях. Так и воин: и мост, и путник на мосту. В день, когда юношу выбирает судьба воина, он ступает на мост, который он же с этой минуты непрерывно достраивает, чтобы он-путник не сорвался в пропасть.

Воин является оружием и рукой, которая поражает этим оружием врага.

Что важнее? Этот вопрос всегда стоит перед воином. Ответ на него дает воину основания для действий в каждое следующее за ответом мгновение. Сам ли должен воин овладеть мастерством в совершенстве или помочь товарищам не отстать от него в искусстве защиты и нападения, чтобы в роковую минуту не оголилась его спина для вражеской стрелы? Ни то и ни другое. Нет важнее вещи на свете для воина, чем боевое братство. Важнее ловкости в обращении с оружием понимать своего товарища. Когда есть такое взаимопонимание, тогда и любым видом воинского искусства овладеть несложно.

Сродненные воины — несокрушимая каменная стена.

Воинское братство не возникает по волшебству, его создает все войско, каждый воин. И если юноша, что вчера пришел из поселения, станет говорить другим свое мнение и замечания, самые верные и точные, даже если он одарен проницательностью и глубоким пониманием боевого ремесла, не станут его замечания и помощь благом для других. Прежде ему следует побыть с новыми товарищами своими, в молчании и разговоре, в унынии и в радости, за едой и во сне. Если он действительно так проницателен, то увидит он каждого из своих пожизненных братьев в его неповторимом характере и привычках. Если он проницателен, то сможет точно понимать как ему разговаривать с каким из воинов.

Ведь одновременно есть луг и есть каждый на нем цветок.

Со временем каждый воин, если он стремиться хранить товарищество, научается так подавать свои мнения и замечания, которые ведь необходимы для молодых, но и для опытных воинов, ибо ничто так скоро не покидает человека, как сосредоточенность. И ни за что другое так не мстит коварный враг, как за утерю сосредоточенности. Потому-то и необходимо каждому воину помогать своим братьям, бдительно наблюдая за их телесной подготовкой. Но к каждому товарищу — свой подход. Иной воин так устроен, что и погибнет назло неловким словам о его недостатках.

Нет окончательных побед, пока воин жив, всегда впереди новый бой.

Вот и выходит, что жизнь войска состоит из изнурительной, ежедневной подготовки к смерти. Некоторые считают, что нужно быть требовательным к тем, чья жизнь переплетена с твоей и зависит от нее. Вряд ли это правильно. Ведь люди остаются людьми и в войске. Природа их одинакова. И для каждого человека важна возможность иметь укрытые, несовершенные, но почему-то нужные для него, слабости и пороки. Практически для похода и боя это означает, что воин, которого не вынуждали ломать себя до самого конца, из-за чего он в каком-то из воинских уроков остался нетверд, проявит ради тех, кто уважал в нем брата, такую самоотверженность и страсть к победе, что его небрежность будет во благо. Но это — тонкое место, для того, чтобы отличать зерна от плевел, нужно трижды в день просить предков и небесного отца, чтобы они вразумили и наставили, помогли отличить прямое от кривого.

Ибо правда никогда не бывает внутри человека.

Она лишь отражается в его душе, как луна отражается в клинке. Все, что может воин сделать для того, чтобы стать ближе к правде и небесам — неустанно полировать себя, чтобы сделаться идеальным зеркалом для правды. В этом занятии можно провести всю жизнь и не преуспеть, либо преуспеть. Вначале воин усердно занимается, но не имеет успеха, он неопытен и все вокруг него, по его мнению, неопытны. Такой воин не отражает ничего, и гибнет в первой же схватке, если его товарищи не проследят за сохранением его жизни.

Воинское братство не всесильно, коль судьба воину погибнуть, это случится.

Но если юноша выживет в пору своей беспомощности, тогда, при прежнем усердии, он достигает следующего качества. Он по-прежнему не силен в воинском искусстве, но теперь он начинает понимать степень своей слабости и уровень выучки товарищей. Такого воина уже труднее убить в бою, ведь он понимает свои слабые места и стережет их, а вместе — и жизнь. И лишь следующим состоянием воина является обладание определенным набором умений, восхищение умением товарищей и гордость за собственные достижения.

Этот уровень мастерства, словно лоно, в нем — большинство воинов.

И есть высший уровень воинской выучки. Когда воин его достигает, он отшлифовывается настолько хорошо, что зеркало как бы исчезает. Он выглядит совершенно так же, как человек, не умеющий ровным счетом ничего. Но правда — внутри его невидимого зеркала.

Такой воин непобедим. Он сам выберет момент, когда ему умереть.

Впрочем, любой мастер ратного дела уязвим, если прекратит ежедневное совершенствование своего искусства. Никогда не лишне поработать над умением спасти свою жизнь и достигнуть победы. Каждый день может быть следующей ступенью подъема к вершине славы воина. Но сама вершина недостижима.

Улучшать себя можно бесконечно.

Вся жизнь воина — чередование подготовки и испытаний. Каждый день, каждую минуту воину следует обдумывать, что может случиться в любую минуту. Эта подготовка — самая важная, ведь от быстроты действий воина зависит его победа или смерть. Невозможно действовать быстро, если ситуация не обдумана. Итак, каждое будущее дело, каждый поворот судьбы, каждый следующий завиток удачи и невезения должен быть обдуман воином в спокойной обстановке. Настоящий воин непрерывно размышляет о своей судьбе.

Ибо какой воин доверит судьбу слепому случаю?

Но как одержать победу над случайностью? Иной думает, что ему с руки вначале сделать то и вот это, а затем — оседлать коня и дать понять противнику, что пришел его смертный час. Но не тут-то было: и то ему не удается завершить, и это он не доделывает. Конь его не оседлан, когда у нему врывается противник. И воин гибнет, не успев обнажить клинок. Но смерть его — не самая большая беда, ведь он смирился с ней в тот миг, когда стал воином. Не смерть беда, беда в том, что смерть его напрасна. И значит, воин не стяжал славы, а покрыл себя позором.

Отложенная победа становится гибелью.

А стало быть, у воина не может быть помех на пути к противнику. И единственное его неотложное дело — выхватить меч и ворваться к врагу. На пути к бою нет места мыслям о технике и мастерстве. В броске воину не нужна мудрость. Только стремление к цели приводит к победе. Многое зависит от мимолетных обстоятельств. Но избежать поражения легко, для этого достаточно умереть.

А мертвые сраму не имут.

Когда дождь застанет воина в степи, он может погнать своего коня и стремиться успеть укрыться не промокнув. Но уже в укрытии он непременно обнаружит, что все равно промок. Если бы с самого начала он понял неизбежность этого, то не стал бы мучить коня. Из этого можно извлечь урок для других обстоятельств. Смерть — неизбежный исход жизни. Если воин принял этот итог, он не станет всячески стремиться отсрочить неизбежное, а стало быть, он будет безупречен.

Жалок тот, кто, стремясь уцелеть, умирает в каждый миг своей жизни.

Основные принципы единоборства требуют от бойца, чтобы его движения не были небрежны. Однако, если следовать ему до конца, то все движения могут стать неловкими и закрепощенными. потому важно понимать в правилах больше сказанного и идти дальше написанного.

Нужно научиться отходить от нормы ради ее соблюдения.

Для воина важна сила. Она дается тяжкими и непрестанными трудами. Однако, только из своей слабости можно увидеть мир в его подлинном виде. Потому не должно воину избегать слабости, а в слабости — надобно непрерывно наблюдать и запоминать, каковы товарищи в минуту, когда он нуждается в их помощи. И если воин обнаруживает в слабости, что его товарищи предадут его, то пусть заглянет в себя и в свои поступки. Ибо причина того, что случается с человеком, всегда в нем самом.

Так сила воина коренится и в проявленной им слабости.

Вызывает сожаление так часто встречающаяся в наше время привязанность воинов, особенно молодых, к материальным удобствам. Их вторые лошади просто-таки изнывают под тяжестью всего, что воин считает важным для его комфорта. Гораздо большее уважение вызывают юноши, склонные во многом себе отказывать и подвергать себя лишениям и трудностям кочевой жизни. У людей с материальными интересами нет чувства долга.

Не имея чувства долга, они не дорожат своей честью.

Пусть говорят воины старой закалки, что расчетливые люди достойны презрения. Это справедливо, но это лишь чувства воспитанных в чести бойцов. А что подсказывает душа воина? Расчеты этих людей построены на удачах и неудачах, а такие рассуждения не имеют подлинных причин и развязок. Жизнь считается удачей, а смерть — неудачей. Что ж, нетрудно заметить, что эти люди не готовят себя к смерти, а значит, во всем подобны животным, которые ведь тоже не знают, что умрут. Расчетливые люди часто бывают учеными, и больно видеть, как за рассуждениями и разговорами они скрывают малодушие и алчность.

Но приходит смерть и расставляет все по местам.

Настоящему воину не нужно ни преданности, ни почитания, одна только одержимость приведет его к победе. Целая орда не совладает с одним одержимым бойцом. Он не благоразумен, ибо все благоразумные погибают прежде него. А к одержимому боем воину придут и преданность и почитание.

Ибо жизнь в конце концов выбирает того, кто не уклоняется от своего жребия.

Неудачи и трудности на пути к цели не должны смущать истинного воина. Ведь они — лишь повод смело и радостно броситься вперед, дать себе испить свою судьбу в полной мере, чтобы за перекатом не сожалеть о неиспробованном. Не должно воину заботиться о трудностях, подобно высокой воде, они перебросят его човен через препятствия прямо к цели. Чтобы не происходило, следует держаться цели, остальное приложится. Ошибкой является считать, что настойчивые и постоянные упражнения в любом деле могут не увенчаться успехом. Все богатыри были слабыми людьми, как и любой молодой воин. Когда юноша уверен, что он станет мастером, он уже в пути к мастерству.

Нерешительность Небесный Отец трактует как отказ следовать Его воле.

Истинный воин решение принимает мгновенно, пока клинок выпрыгивает из ножен. Если размышления длятся долго, результатом станет смерть. На возражение о необходимости тщательности во всех делах следует добавить: особенно в воинском. Решения воина приняты давно, ведь он готовится к смерти и рано или поздно приходит к мысли, что жизнь для него является прошлым. Все размышления размышлены и ответы найдены. Иначе чем он занимался с утра до вечера в период подготовки к жизни воина?

Вот что значит исполнительный боец.

Любая воля исполнима. Нет ничего, чего нельзя добиться. Воин должен стремиться к желаемому всем сердцем, прилагать все силы, не пробовать удачи, но приходить к результату. Решительность воина сотрясает Степь одним его словом. Тщедушный человек не проявляет решительности — и значит, его цель не будет достигнута.

Решительный воин уже обладает желаемым.

Когда какой-нибудь воин прославится в одном виде воинского искусства, то не стоит спешить с похвалами. Он, скорее всего, обычный глупец. В силу ограниченности он сосредоточился на одном занятии и прослыл знатоком. Это бесполезно. Воин должен брать все и накапливать силу. В этом ему не следует знать удержу и не должно бояться выглядеть неумелым учеником.

Он успеет остепениться к старости, если доживет.

Разговоры нарушают сосредоточенность воина на своей судьбе. Потому настоящий воин стремится к тому, чтобы не разговаривать совсем. Если уж приходится говорить, то слова должны содержать смысл. Неуместное красноречие убивает воина не хуже, чем оружие врага. Если на поле битвы воин будет вырываться вперед и заботиться только о том, чтобы вонзиться в ряды противника, то никогда не окажется он за спиной у других воинов, и его ждет великая воинская слава.

И мертвый воин должен оставаться лицом к врагу.

В серьезных делах, которые касаются его самого, воин должен действовать решительно и без промедления, иначе он не достигнет успеха. В случае, когда воин видит, что тот, кто должен принимать ответственность, медлит, он должен взять инициативу на себя.

Является ли судьба воина серьезным делом, касающимся его самого?

Все люди различны, все имеют разный опыт жизни, их родили разные матери и вскормили разные земли. Каждый имеет свое достоинство и недостаток. И лишь одно объединяет всех — смерть. Каждый знает, что непременно умрет, но смерть представляется ему чем-то отдаленным и неопределенным. Никакой воин на свете не знает, что другой умрет раньше него, но почему-то в глубине души каждый уверен в этом. Но это неправильный образ рассуждений, он приводит к неизбежному поражению, промедлению — и все-таки к смерти.

Когда воин помнит, что смерть всегда рядом, он действует без промедления.

Достойного воина заметишь с первого взгляда. Его достоинство во внешнем виде, в спокойствии, в краткости слов, в безупречности поведения, в величии поступков, в глубоком постижении и ясном понимании.

Залог его достоинств — простота мысли и ясность духа.

Есть три главных порока, которые приводят воина к краху. Это зависть, гнев и глупость. Во всей истории воинского искусства искать плохое — оно связано только с этими тремя пороками. А то лучшее, что можно обнаружить в глазах у предков и в рассказах бывалых воинов, всегда связано с тремя достоинствами: с мудростью, человечностью и смелостью.

На то, чтобы отличить пороки от достоинств, и уходит не зря прожитая жизнь.

Истинный воин бережет сосредоточенность духа товарища. Если он собирается говорить с ним, он вначале предупредит его об этом. Неучтиво принуждать другого человека обдумывать то, что его не занимает. Это ноша хорошего друга. Но хорошие друзья встречаются редко. И трижды осторожным следует быть воину, когда возникает соблазн смешать боевое товарищество с дружбой.

Но сам он за любого из них, если придется, и жизнь отдаст, как за друга.

Когда высшее воинское искусство исчезает, начинает цениться среднее, но и оно уступит место низшему. Воины должны побеждать, независимо от уровня их мастерства. Если воин не испортит себе здоровье, он добьется цели прославиться в воинском искусстве.

Когда мир приходит в упадок, нетрудно преуспеть.

Даже когда ребенок усыновлен, если его воспитывать на своих поступках, он со временем станет похож на того, кому подражает. Если молодой воин хочет походить на кого-то из великих, ему следует подражать их поступкам. Путем продолжительных усилий воля воина осуществится и он станет духовным сыном избранного великого, похожим на него.

Ибо дорога — это и есть человек, который идет по ней.

Рассказы ветеранов о заслуженных и прославленных воинах прошлого — хороший урок для юных воинов. Следует слушать их очень внимательно, хоть и в который раз. Слушая что-то в десятый или в двадцатый раз, можно открыть для себя в рассказе нечто чрезвычайно важное. Это будет незабываемое мгновение постижения тайны.

Воспоминания о великих людях скучны, но в них сокрыты тайны их величия.

Любой род достигает упадка. В нашей земле судьба воина считается венцом возвышения рода. Если бы было по-другому, то конец рода великого воина мог бы оказаться невзрачным. Этого нельзя допускать.

У воина нет возможности, чтобы сын исправил его промахи.

Что такое подлинная победа и с чего она начинается? Настоящий воин должен победить своих союзников, а до этого — свой дух и свое тело. Ибо если его тело и его дух не поддержат его цель, и если союзники не поддержат его стратегию, то как он заставит врага признать свое поражение?

Побеждая себя, воин побеждает всех своих врагов.

Ж, З, И

ЖЕЛТЫЙ ГЛАЗ, СЕРДЕЧНАЯ ТРАВА, ДЕВЯСИЛ

Это растение имеет девять сил, одна из которых снимает порчу и сглаз, другая избавляет от любовных чар. Собирают траву до восхода солнца в канун дня Купалы. Помещают в оберег, носят на груди. В приворотных целях девять дней носят на груди, а затем незаметно вшивают в одежду любимой женщины. Не следует употреблять вместе с золототысячником (семисильником). Их силы могут прийти в противоречие.

ЗАГОВОР НА ЗДОРОВЬЕ

Отцовым словом, чистым делом заговариваю я брата, весь его утин, весь его сплек крепкого плеча, крепкой руки, прямой его спины, белого всего тела, силы его костей, красных его кровей. Трите жил, трите полужил, трите сустав, трите полусустав, трите позвонки, трите хрящи, трите копчик. Ты, утин, ты, сплек, со спины на порог, с порога на дорогу, дорога в поле. Там быть, там сплеку лежать. Во спине брата никогда не бывать. Столики дубовые, скатерти парчовые пироги печеные, вина зеленые. Ешьте утины, пейти сплеки. Ныне и довеку.

ЗАГОВОР НА РЫБУ

Окуни, и щуки, и линищи в руку, подходите к сему месту, место это водное и для вас пригодное, есть для вас кормушка, и червяк, и мушка. Насадив червячка и поплевав на него, говорят: иди в воду, червячок, и приманивай собой большую рыбку на крючок, ловись, рыбка, карасики и лини, по аршину длины, по пуду весу, а мелочь вся иди к бесу! Марш! Пойду я на быструю реку, на ней есть рыбки трепетушки, а спущу я невод, как шелковый платок, и в этот неводок да в каждый поводок да попадет по рыбке.

ЗВЕРОБОЙ

Придает человеку такую силу, что он может бороться с любым зверем, увеличивает зоркость лучника-охотника. Если носить на груди оберег с сушеными веточками Зверобоя, человеку будут сопутствовать счастье, здоровье. Хорошо сочетается с Крапивой, магические свойства двух растений усиливают и дополняют друг друга. По легенде, Зверобой, зашитый в полу одежды воина, защищал его от ударов вражеских сабель. Зверобой был обязательной и неотъемлемой составляющей травяных сборов, которые клали в обереги воинам, уходившим на войну со Зверобоем черт не страшен. Зверобой очень сильное растение. Применяется, как защитное средство, для снятия порчи, бесплодия. Защищает от любой магии, если собран правильно. Возможно употребление прямо противоположное. Защищает от злых чар. Врагом всех колдунов считается Зверобой, собранный на Купалу. Если утром сплести из него венок и плясать в нем у костра весь вечер, то на все дни в году человек будет защищен от порчи. Ни черт, ни колдун не имеют власти над тем, кто носит на себе веточку Зверобоя. Засушенный стебелек, подвешенный над дверью или спрятанный под порог, не позволит нечистой силе войти в дом.

Если сплести и носить пояс из Зверобоя, он примет на себя всё зло, а если бросить пояс в последний день осени в огонь, всё накопленное на поясе зло вернётся к тому, кто его наслал. Ранним утром Купалина дня мужчины плетут из Зверобоя кушаки, а ночью сжигают их на костре. От этого приходит большая и постоянная мужская сила.

ИВА, БУЗИНА, БОЯРЫШНИК

Ива – дерево женской магии. Она связана с луной, всеми обрядами, посвященными земле и воде, которые исполняют женщины. Ей безразличны проблемы добра и зла, она служит только природе, подчиняясь законам равновесия и справедливости.

Ива дает удивительную силу женщинам, способным приворожить, отворотить, навести на обидчика порчу, испортить ему судьбу. Ива чрезвычайно чувствительна, она может не захотеть общаться с человеком. Издавна клонящаяся к воде плакучая ива стала символом несчастной любви и скорби.

Бузина — это дерево почитается за великую волшебную силу. Новые ветви на бузине легко вырастают взамен обломанных старых, и любая ветвь, оказавшаяся на земле, способна пустить корни. На цветах бузины заваривают чай для очистки крови, из коры получается успокаивающий настой, но испарения, исходящие от этого растения, слывут болезнетворными и даже смертельными для тех, кто замешкался под его сенью.

Нельзя сжигать древесину бузины в доме, так как это приносит неминуемые несчастья. Бузина считается ведьмовским деревом, прутья которого ведьмы используют для ночных полетов. Бузина — это тьма нижнего мира. Она предоставляет возможность активной агрессивной защиты, и потому считается, что когда бузина растет у ворот дома — это хорошо, а вот вносить ее в дом — не стоит. Стоит серьезно подумать, прежде чем сломать ветвь бузины.

Боярышник — это дерево заколдованное, и кто достаточно безрассуден, чтобы посягнуть на него, тот очень многим рискует. Смерть детей или падеж скота, потеря накопленного — удел тех, у кого хватило дерзости уничтожить этот колючий куст. Одновременно боярышник почитают и как растение защитное: на его цветах заваривают чай, снимающий беспокойство, улучшающий аппетит и кровообращение.

Особенно полезен боярышник в защитной и любовной магии, в заклинаниях, которые должны ускорить вступление в брак или упрочить его.

ИВАН-ДА-МАРЬЯ

Символ дня Купалы, отчего и идут его многочисленные чудесные свойства и значения. Обозначает неразрывную связь мужского и женского начал, широко используется в приворотной волшбе.

ИРИС

Олицетворяет чистоту, защиту и в то же время печаль и скорбь. Клубень Ириса надо выкопать, когда Солнце только что зашло, а Луна еще не появилась, выварить в настое Зверобоя, высушить в укромном месте. Такой оберег, носимый на шее, спасает от простуды.

К

КАК ГОТОВЯТ ПИЩУ В ПОХОДАХ ВОИНСКИХ

Основное блюдо походов — борошняк. Это болтушка из любой муки. Чаще всего — ржаной или гречишной. Жители поселений переделали эту повседневную воинскую еду в праздничное угощение. Называют они его «подбиванкой». Как они его готовят: вначале жарят карасей. Рыбу чистят, потрошат, слегка просаливают. Затем обмакивают во взбитые яйца и вываливают в пшеничной муке. Караси должны быть небольшими, они их зажаривают насухо, до хрустящих костей.

После этого на пательню насыпают муку и обжаривают ее без жира до коричневого цвета. Карасей остужают и выкладывают в глиняные миски, затем затворяют муку в горячей воде и слегка прокипячивают полученную болтушку. Рыбу обкладывают вареными кореньями, белыми и красными. А потом заливают болтушкой и ставят миски в погреб. Это действительно вкусно, многие очень любят это блюдо, хоть некоторым оно и кажется странноватым на вкус.

В походе такого не сделать, да и цели нет такой. Делают не коричневую, а серую болтушку, предварительно на дне казана на бараньем или свином жире обжарив нарезанные луковицы цыбули и ломтики репы или тыквы. Потом в малом количестве воды хорошенько размешивают муку, разбивая комья. Дальше заливают все водой до венца и подбрасывают в костер мелких сухих сучьев. Борошняк должен поскорее закипеть и покипеть совсем чуть-чуть. Потом его снимают и сразу едят, пока не застыл бараний жир. Борошняк прекрасно насыщает воинов и навевает на них спокойный сон, так что через час-другой они бодры и готовы продолжать путь.

Но не всегда хочется есть такую еду. Частенько дружинники украдкой ворчат, и стараются не упустить возможность полакомиться чем-то свежим и необычным, непостылым. Не так уж много телесных радостей выпадает на долю бойцов.

Оттого никогда не пропустят они возможность добыть какого зверя, птицу или рыбу. Приветствуются также ягоды, фрукты, свежая огородина, молоко, творог или сыр.

Если вам скажут, что найдя молоко, воины сразу же бросаются его хлебать, выливая на бороду добрую толику, не верьте. Сколько случаев известно, целые сотни шли под нож, лишившись боеспособности от молока непривычных коров, или коз, или кобылиц, или верблюдиц. Люди привыкают пить молоко от одного и того же животного и жестоко страдают, когда с непривычки пьют сырое молоко от чужой твари.

Потому молоко не пьют, а приготавливают молочный кисель. Такую же болтушку, как и борошняк, только сладкую, с медом и сушеными ягодами.

Пока молоко закипает в казане (в него следует добавить воды, а в ней расколотить мед и раздавить ягоды), в малом количестве холодной воды растираем муку, так, чтобы получить равномерную смесь. Затем, когда казан закипает — быстро выливаем в него мучную водицу и прополаскивает склянку — или миску, чтобы вся мука оказалась в молоке. Кипятим, помешивая в казане палочкой. Через малое время, закипая, молоко загустится. Снимаем казан и остужаем. Очень быстро утоляет голод и восстанавливает силы.

А теперь поговорим о том, как в походе воины готовят добытую ими рыбу либо дичину.

Рыба, если мелкая — идет в юшку, в которую тоже добавляют небольшое количество муки, а также коренья и травы, такие, как укроп, петрушка, пастернак. Все составные части мелкорыбной юшки закладываются одновременно, заливаются ключевой водой — и на костер. Когда юшка закипает — медленно добавляем несколько жменей муки — и аккуратно размешиваем. Закипает юшка — считай до полсотни неторопливо, да и снимай казан с огня.

Если стоит дружина в лесу, то бывает так, что сам хозяин леса на запах припожалует, особенно, если дело осенью происходил и он пока не залег, а использует последние деньки, чтобы жирок нагуливать. Он тогда столько может в лагере убытку наделать. Хотя, конечно, в воинском лагере его налет обычно имеет обратный результат, сам медведь идет на харч. Некоторые опытные походники умеют из его мяса подлинные деликатесы сооружать.

Начнем с того, что подлинной медвежатиной зовут медвежьи лапы, которые продержаны прикопанными пару недель и даже запашок у мяса появился. Вот тогда такое мясо берут поднож и разрезают поперек, ломтями на два пальца. Затем прожигают дубовые толстые сучья – и на красные угли выкладывают мясо.

Есть его без ножа невозможно, нужно каждый кусок отрезать и отправлять в рот. Но кто хоть раз попробовал такое блюдо, тот его не забудет.

Совсем по-другому готовят мясо из медвежьего крестца. Его вырезают, освобождая от всяких пленок и жилок, целым куском. Затем укладывают его на спину коню, накрывая сверху седлом.

Нужно полдня хорошенько прогнать коня с мясом под седлом.

Затем мясо снимается, промывается в ключевой воде и целым куском надевается на вертел. Жарить его можно и над огнем, но следить, чтобы языки не лизали мясо, иначе оно будет горчить. Такое мясо — нежное и сочное, но и его нелья откусывать, а только отрезать, кусок за куском.

Жир из-под шкуры медведя, который накапливается к зиме у него в области поясницы, является хорошим лекарственным средством от простуды и усталости тела. Для того, чтобы заготовить медвежий жир, необходимо при снятии с него шкуры острым ножом посрезать жировую прослойку.

Затем нужно взять большой казан, налить туда воду и пустить к него меньший казан, а уж в этот казан сложить срезанный сырой жир. Вода будет кипеть, а жир — растапливаться. Вытопленый жир следует собрать в горшочек и использовать наружно, притирая больное место.

Когда медведь только что убит и лежит еще теплый, хорошо для здоровья вырезать у него печень, только аккуратно, чтобы не повредить желчный пузырь, разрезать на куски, посолить и съесть парною.

Крупная рыба случайно не попадется. Ее нужно ловить, имея опыт и особенные принадлежности. Всякую рыбу ловят по-разному. Сома подманивают на хлопок, щуку — плеском живца. Стерлядь — на гороховый или пшеничный отвар. Но когда рыба поймана, возникает вопрос о приготовлении, ведь рыба — капризный провиант, с налету не управишься.

В походе самым лучшим способом приготовить крупную рыбу является запекание ее в золе, обмазанной глиной. Для этого нужно найти незапесоченную серую – либо желтую или зеленую – глину, выпотрошить рыбу и, не очищая с нее чешую, обмазать глиною. Дальше — следует прожечь дубовые сучья до темнокрасных углей. И обмазанную рыбу уложить, раздвинув угли, на горячую золу. Угли потом следует надвинуть. Печется рыба до момента, когда угли обратятся в золу. Тогда глина разбивается на куски, аккуратно, поскольку рыба внутри очень нежна.

Так же готовят и птицу: утку, куропатку, дрофу, глухаря. Потрошить, но не ощипывать. Обмазать в глину, закопать и ждать полного остывания золы.

Зайца готовят по-другому. Его натирают травами и семенами, вроде петрушки и душицы, а также тмина, кориандра, пастернака. Затем зайца продольно накалывают на вертел, его жир стапливают и добавляют туда ароматных семян. Заяц жарится на вялом огне, жиром нужно поливать его незадолго до готовности. А готов он будет, когда можно будет легко отрезать от него кусочек мяса. И — корочка вам подскажет приближение времени готовности.

Конечно, приходится порою воинам в походе есть и ворону, и сову. И стоит заранее подготовиться к приготовлению еды из этих птиц, чтобы было съедобно.

КАРАВАН В СТЕПИ

Это была лакомая добыча. Только одноосных крытых войлоком повозок с огромными колесами было не меньше пяти дюжин. А еще – сотня верблюдов, навьюченных мешками. И не менее двух дюжин богатых носилок, драпированных блестящей легкой тканью. Их тащили тоже верблюды. Богатая, богатая добыча!

Но и охранялся караван усердно. Добрая сотня воинов на туранских верблюдах и на мохнатых злючих лошадках, несметные табуны которых покрывали просторы восходного края Великой Степи. На повозках сидели лучники. Мелькали тенями пешие следопыты из полуденных пустынь, загадочный народ, чьих поселений никто не видел, чьё письмо никто не мог читать. Они водили караваны через Великую Степь — и даже наниматели никогда не знали, сколько молчаливых следопытов идет с караваном. В выцвевших накидках, скрывая лица, шли они молча, словно призраки. На степных стоянках говорили, что не было еще случая, когда караван, ведомый пешими следопытами, захватывали ночные отряды грабителей.

Следопыты сообщили караванному о скрытном преследовании еще с вечера. Они предполагали нападение на рассвете. Впереди были подходящие места, две балки и длинный кусок тракта лежал по береговой полосе никчемной речушки, над которой на пять конских ростов возвышался обрыв, поросший густым непроходимым кустарником.

Поэтому Старший остановил караван перед первой из двух балок и дал команду устраивать стоянку. Повозки образовали круг, лучники заняли оборону. Верблюды, лошади и люди скрылись внутри круга из повозок. Высокие и тяжелые колеса, окованные металлом, хорошо защищали лучников.

Торопливо разожгли костры и приготовили борошняк. Ночная тишина вокруг стоянки ничем не нарушалась. Старший приказал никому не спать, но некоторые воины стали задремывать.

Ночь была безлунной, но в Степи и света звезд довольно, чтобы осмотреться. А если, подобно летучей мыши, воспарить беззвучно в свободное от облаков небо — можно увидеть очень многое. Вот тянется преодоленная часть тракта, исчезает, белесая, скрывается там, откуда пришел караван, в полуденных и восходных далях.

Отсвечивает разноцветными оттенками серебра Степь по обе стороны тракта, тянется на огромные расстояния во все стороны, ровная, разнообразная, непостижимая, полная тайной жизни, теней, ароматов цветения и увядания, шелестит, щелкает, шуршит, хлопает невидимыми крыльями, ухает и верещит. Словно прикрытая гигантской накидкой следопыта, укутанная туманом, скрытая и вечно настороженная. вот внизу правильное кольцо стоянки, словно лежащее на боку окованное металлом колесо повозки. Внутри кольца едва рдеют угли костров, шатры окружены распряженными лошадьми и верблюдами. Из шатров не доносится ни звука, как всегда бывает, когда их жители не спят, а прислушиваются, сжимая потными ладонями рукоять своего оружия.

Все было тихо, только один молодой лучник вытирал лицо, иногда звякая ножнами. У него слезились глаза, хотя ни дуновения не было в теплом воздухе летней ночи, напоенной духом полыни, чабреца и пронзительной матиолы.

Сквозь надоедливое нытье комаров прорезался тройной крик ночной птицы, что для предрассветной поры было странновато. Тут же хлопнул в ладоши следопыт -и Старший скомандовал к бою. Далеко-далеко от кольца повозок, включавших в свой круг и петельку меленькой степной речушки, утекавшей во тьму балки, куда караван не пошел. . . далеко от этого места родился свист многих длинных, узких, хищных стрел. Взмыли стрелы к черный зенит, к самым звездам. А уж оттуда, клюнув железным острием, полетели вниз, все быстрее, быстрее, быстрее. Они уже не свистели — выли! И многих, многих вой оборвался в теплом и мягком, в живом, страшно дернувшемся, когда стальной клюв раздирал плоть, входя. И поникло, замерло тело молодого лучника, только один его глаз мог теперь источать слезы, ибо из второго торчало черное оперение. Завопил женский голос — и оборвался, словно рот вопящий был зажат поспешно чужою ладонью. Но поздно: на звук невидимые лучники стреляли еще точнее, чем через звездное небо. Коротко свистнули стрелы и чавкнула одна, погружаясь в тело.

Тишина была нарушена. кое-кто из нетерпеливых охранников каравана поднимался и с рычанием и проклятьями отвечал стрелами наугад во муть предрассветную. Но обратно немедленно прилетала стрела, точно знающая свою судьбу: пронзить горло, глаз, сердце показавшего себя стрелка. Хрипы, свист стрел, предсмертные крики, гортанный клекот, вопли и стенания наполнили степь. Часто вскрики доносились и из полутьмы, окружавшей стоянку, некоторые стрелы защитников достигали-таки цели, и немудрено: пришли в себя, собрались, услышали команды своего начальника, укрылись за высокими колесами и с одного колена вели стрельбу навесом, через звезды, которые поблескивали, словно наконечники их стрел.

Беспорядочные крики поутихли, только женщина рыдала над телом младенца где-то за шатрами. Скрип тетивы, пение стрел, хрип лучников да хлопки или чавканье металлических оголовков в момент нахождения цели, вот и все звуки.

Внезапно все пространство вокруг лагеря озарилось огнем, кольцом объяло круг повозок. Старший закричал охранникам набирать воду из речушки в кожаные мешки. В стане возникла суета, кое-кто снова вскрикнул, получив стрелу, но было понятно, что невидимый противник занят сейчас чем-то важным другим. Сейчас же стало понятно, чем.

Страшно завыло, загудело, затихая — и снова набирая воя. Со всех сторон в небо полетели рыжие огоньки. Несколько мгновений ожидания — и горящие стрелы рухнули сверху на стоянку, на повозки, на шатры, на животных.

К этой угрозе, впрочем, оказался караван готов. Охранники бросались на огонь с мокрыми войлочными накидками, душили пламя ими, заливали водой из бараньих мешков. Громко закричал верблюд, но погонщики гуртом сбили пламя, вывели верблюда из загона и быстро вырезали стрелу, спутав животное кожаными ремнями. Один шатер все же вспыхнул, оттуда высыпали люди, женщины, купцы, дети. Многие были убиты стрелами, но часть удалось спасти, повалив на землю и не давая подняться. Шатровый остов тоже повалили и залили водой из реки.

Шквал стрел поутих. Их запас небесконечен, все равно исход боя решает добрая сталь клинка. Из кольца огня стали выскакивать всадники. Они приближались к повозками и с близкого расстояния втыкали в деревянные колеса копья, потом стремительно разворачивались и скрывались за огнем. Следом за ними появились пешие фигуры. Размахивая сверкающими клинками, они подбегали к колесам, ловко вскарабкивались по копьям и прорывались на территорию внутри кольца.

Это происходило по всему кольцу обороны, скоро территория стоянки была покрыта островками сражающихся. сталь гремела, сталь звенела, сталь грохотала, достигая шумом битвы небес. И разбудил-таки шум дневное светило, как-то вдруг ударило красными и белыми лучами, волна света отшвырнула остатки тумана и мрака — и стало видно каждое стальное колечко на рубахах охранников, каждую царапину на обнаженных до локтей руках нападавших, каждую бляшку на балахонах следопытов.

Солнце придало новые неистовые силы соперникам, нападавшие удвоили натиск, а охранники — отпор. Сталкивались клинки с клинками, высекая искры друг из друга. Сверкающие концы сабель чертили в воздухе замысловатые линии, так похожие на линии вздутых сосудов на могучих руках воинов, а еще -на русла степных рек, причудливо извивающихся в глазах у парящего в зените орла.

Казалось, караван отобьется: вот нападавшие, которые одеты были в штаны и рубахи черновато-грязного колера, а на ногах — мохнатые воловьи сапоги, вот они стали тише, уже не кричали бодро, не нападали рьяно с шумом. Сбились в круг и молча отражали удары, не атакуя.

Следопыты проявили себя в этой битве, как тихий смертельный ужас для нападавших. они перемещались по полю боя стремительно и точно, так что их противники мешали друг другу. Вооружены они были только ножами и палками, но не раз и не два с помощью своего нехитрого оружия выбивали сабли из рук нападавших — и тогда судьба обезоруженного была одна: мгновенно перерезанное горло, фонтан черной крови из яремной вены, скоро затихающее хрипение и бульканье.

Можно сказать, что большая часть воинов, прорвавшихся в кольцо стана, была уничтожена именно ими. Это они вели караван к победе.

И внезапно… вдруг… стремительно судьба боя переменилась, победа оказалась на стороне нападавших, а всех людей из каравана унесла смерть, скорая и равнодушная.

Горстка нападавших едва отражала удары. В их глазах читалось отчаяние и мольба. Раздался тревожный крик старшего следопыта, все обернулись, он показывал на речушку, излучина которой оказалась в центре стана, прямо возле сражающихся, за их спиной.

Из-под воды показались черные тростинки, они торчали изо ртов новых воинов. В руках у них были заряженные луки. В упор, за несколько мгновений они убили почти всех следопытов. Отбрасывая луки и выхватывая сабли, они ринулись на защитников каравана.

Те не выдержали. Видя скорую смерть лучших воинов — следопытов, охранники и лучники побежали, в панике ища укрытия.

Смерть пировала, обжиралась, валялась в лужах, озерах парящей крови внутри кольца из повозок. Нападавшие не щадили никого, ни женщины, ни дети не увидели, как ослепительное солнце достигло зенита и залило золотом картину торжества смерти.

Добив последнего человека из каравана, это был старик, который притаился под дохлым верблюдом, но выдал себя, отгоняя роившихся мух, облепивших его тело, нападавшие проявили высокую организованность. Они убрали копья с колес, запрягли повозки, почти все уцелевшие — и через полчаса только облако пыли указывало сторону, в которой они скрылись.

Из реки вынырнул главный следопыт. Все это время он сидел на дне и дышал через тростник, взятый у одного из убитых врагов. Он выполз из воды, нашел тело Старшего каравана и нашарил у того за поясом какой-то небольшой предмет.

Затем он вновь поглядел в сторону, куда ускакали враги и что-то пробормотал сквозь зубы. Сплюнул, развернулся — и ушел в балку.

КЛЕВЕР

Символ возрождения, трава-медонос. Сушеные соцветия клевера оберегают от дурного глаза, помогают в праведных делах.

КЛЯТВА

Лес-батюшка! Укрой и защити детей своих. Голыми и слабыми приходим мы в этот мир. Нет у нас клыков. Нет у нас когтей. Долгие двенадцать лет мы – всего лишь желанная добыча для хищников, только твоя милость и наша удача помогают выжить. Пусть так и будет, отец-лес, нам не нужно лишнего, мы просим тебя лишь оставить нам толику твоего благоволения. Ведь ты велик и полон тайн, твои просторы необозримы, кто мощный и честный станет утверждать, что в силах пройти тебя от заката до восхода, от полдня до полуночи?

Твои пегие грабы да светлые ясени тянутся до самых облаков, смыкаются в легкую кольчугу, но солнечный луч, самый прямой, ее не пробьет. Под защитой этой сетчатой кровли вольготно дышат отвалы и косогоры твоей серой и коричневой земли, щедрой матери бесчисленного множества покрытых гладкой корой великанов, величаво не присматривающихся к мелкой жизни у их корней. Дни и ночи напролет можно брести сквозь твои грабовые пущи – и твоя армия будет заслонять свет, и не будет ей ни конца, ни краю. А когда все же добредет упрямец к опушке этого частого гребня, что увидит он? Обрыв – и бесконечные лесные массивы в любую сторону света, куда дотянется его дерзкий взгляд.

Грабы сменятся угрюмыми елями, протыкающими пространство иглами. Острый запах, похожий на запах дикого зверя, преследующего добычу, отобьет способность ощутить любой другой, даже пронзительный и стойкий. Придется продираться сквозь этот запах, сводящий с ума, сквозь сцепившиеся колючие лапы деревьев, щедро покрытые по краям порыжевшими, сухими и удивительно колючими иглами. Эти иглы будут везде: за пазухой, подмышками, в сапогах, за штанами, на спине, на голове, в ушах и глазах. Редкий счастливец не повернет назад, прорвется сквозь хвойную стражу.

Но кто прорвется – не обрадуется, строй елей станет реже, замелькают осины и березы, кое-где блеснут лужи, соединятся в озерца, оставляя все меньше островков, а потом и островки исчезнут, как и ели. Да и оставшиеся деревья довольно трудно будет опознать, заживо сгнившие в этих болотах, с раскисшей и обезображенной корой, сползшей и отвалившейся с черных от гнилой воды веток.

Здесь, отец-лес, укрываешь ты свои тайные тропы в самое сердце твое, в тайну тайн, святая святых. Немногие решались отправляться в гущу белесого тумана, разыскивать укромные тропы посреди ядовитой зелени, скрывающей бездонные трясины, полные ледяной черной жижи, бесследно пожирающей все, что в нее попадает. И никто не пришел назад, ибо ты, лес-батюшка, суров и не прощаешь пустого любопытства и дерзкого интереса к твоему сокровенному.

А кто выйдет – наш, ибо мы знаем, что ты испытываешь нашу верность, нашу бдительность, нашу готовность умереть за тебя, но умертвить всякого, кто проник в твое сердце в дерзости своей.

Судьба всех нарушителей предрешена. Накормят плотью своей жадный подлесок, удобрят лесную землю, дадут начало доброму грибному месту. Воля твоя нерушима и сурова, отец-лес.

Но не только суров ты! Для нас, твоих детей, открываешь щедрые ладони, от провесня до глухой зимы кормишь нас, поишь, одеваешь и обуваешь, согреваешь и укрываешь. Деревянный березовый квас твой, кленовый сироп, черемша, липовый цвет, земляника, голубика, черника, ежевика, клюква, малина, сыроежки, лисички, рыжики, синяки, подберезовики, подосиновики, волнушки, поддубники, дождевики, печерицы, решетняки, белые, дубровники, боровики, багульник, мать-и-мачеха, мята, лещина, яблоки, груши, вишня, слива… да кто так дерзок, чтобы решиться посчитать плоды твоей великой благости?

Мы – твои послушные дети, живем, не считая времен, столько, сколько нужно тебе, нашему отцу. И великое забвение, великая тайна и великая надежда дана нам тобой, лес-батюшка, ибо тобою мы всё переможем. Так защити же нас, наш единственный и вездесущий отец, тот, кто слева и справа, сзади и спереди, кто на восток и на запад, вниз и вверх. Ты – наше все. И да пребудет так во веки веков.

КОПЬЕ, СОВНЯ, СУЛИЦА

Для обороны в строю у нас имеется копье. Что такое копье? Это прежде всего — древко. Длиной до полутора ростов воина, вырубленное из клена, ясеня, дуба или березы. На конец древка насаживается кованый остро заточенный наконечник. Древко иногда оковывали металлом, чтобы никто не мог отрубить наконечник. Наконечник достигал длины в локоть.

Отдельно нужно сказать об одном виде копья, с наконечником длиной тоже в локоть, но увесистым, формой напоминающий узкий лист кустарника лавра.

У нас зовется это копье рогатиной. Когда усилились доспехи, рогатина была очень полезна, ведь с ее помощью доспех пробивается с одного удара.

Теперь, когда тяжелый панцыр не сулит своему владельцу ничего, кроме быстрой смерти, рогатины вернулись туда, где им самое место — к охотникам на тяжелого зверя, на медведя и кабана.

В бою теперь популярна совня. Это копье, наконечник которого очень похож на большой нож, который суют в тело врага. Это те виды копья, которые для метания не предназначены. Для метания же предназначаются специальные легкие копья, именуемые сулицами. Можно сказать, что сулица – это нечто среднее между копьем и стрелой. Сулицы бывают охотничьи, с более широкими наконечниками, чтобы нанести большую рану, и воинские, с узкими, бронебойными наконечниками.

КОШАЧЬЯ ТРАВА

Иначе тысячелистник розовый. Обереги с сушеным корнем кошачьей травы носят на груди как источник силы. Это оберег от усталости, можно преодолевать огромные расстояния. Корень завязывают в наузы, на узде коней, чтобы кони были быстры и неутомимы.

КРАПИВА

Воины, отправляясь в военные походы, имеют в нательных мешочках порошок из высушенных листьев Крапивы. Им и засыпают раны, полученные в сражениях. Крапива ускоряет свертывание крови и способствует скорейшему заживлению ран. Магические свойства Крапивы заключаются в ее способности отгонять злых духов, которые боятся ожогов. Крапива, высушенная и носимая на груди, возвращает спокойствие, лечит бессонницу. Также Крапива придает человеку храбрости. Собирать Крапиву надо во второй половине лета.

КУПЕНА НЕОПАЛИМАЯ

Если хранить дома части этого растения, то и жилище не пострадает от огня. Обереги с Купеной, ее корнями, амулеты, вырезанные из ее корня, защищали своих владельцев от огня, молний и волков, чьи глаза в темноте мерцали, подобно огонькам. На корне Купены от прошлогодних листьев остаются следы в виде своего рода печатей. Эта печать запечатывает заговоренную грыжу, для чего больному необходимо носить оберег из такого корня

Л

ЛЕН

Символ плодородия и урожайности. Все части растения в сушеном виде носят на груди, добавляют в травяные сборы. Он защищает путника в дороге, делает его мысль гибкой, как стебель льна, а дух сильным и прочным

ЛЕЩИНА

Наравне с ясенем широко используется для изготовления волшебных жезлов и посохов. Для простой защиты ореховые прутики втыкаются в землю по кругу, внутрь которого не сможет проникнуть никакая магия.

Это очень влиятельное дерево с сильным характером, одно из основных его качеств – справедливость. Понятие справедливости у него относится не только к сфере человеческой жизни.

Для лещины не существует не стоящих внимания случаев, даже самая маленькая несправедливость должна быть устранена.

ЛИЛИЯ

Символ плодородия, обильности, плотской любви. Цветок власти. Различные сорта лилий имеют разное значение. Яркие красные лилии связаны с колдовством, обычно злым. Они используются для натравливания злых духов на след жертвы. Белая лилия — символ духовной возвышенной любви, веры, чистоты.

ЛЮТИК

Символ беспечности и легкости. Порошок из сушеных лепестков Лютика следует носить с собой для снятия утомления.

ЛЯГУШЕЧКА

Маленькая изумрудного цвета лягушечка с янтарными глазками сидела на подушке седого мха и смотрела, как воины пилили большие рыжие сосновые стволы. Надсадно воя, сосны падали, сотрясая землю.

— Жалко деревья, хоть мне до них нет дела, и мой дом – берег лесного озера, — бормотала лягушечка, вибрируя белым зобом. – и ведь так тяжело этим воинам. Вот бы узнать, зачем они срезают деревья!

В этот момент быстрая мальчишечья ладонь захватила ее и бросила в горшок. Наступила тьма. Лягушечка вдруг поняла, что ее поймал мальчишка, а это обычно заканчивается надуванием с помощью соломинки. Заплакала лягушечка.

Но никто ее не надул. Принес мальчик ее к берегу большой реки.

Возле берега стоял новенький дубок. Мальчик поднялся на палубу дубка и отдал горшок с лягушечкой толстому краснолицему воину, а тот бросил лягушечку в большой кувшин с молоком. Когда не достать до погреба холодного, молоко сохраняют свежим, бросая в него лягушечку.

Вскоре вокруг кувшина поднялась суета, над головой у лягушечки развернулся парус, дубок закачался на свободной воде и под бортами его зажурчало. Так исполнилось желание лягушечки узнать, зачем воини пилили сосны. Только теперь она вместе с воинами двигалась на дубке по реке, и все дальше уносился родной берег.

— Теперь, когда я узнала запахи и звуки путешествия в дальние края, -плеснулась в молоке лягушечка, — хорошо было бы начать обратный путь. Домой, к родному озеру. В этот самый миг толстый воин нагнул лицо над кувшином и понюхал молоко. А молоко, надо сказать, несмотря на то, что в нем была лягушечка, уже прокисало, и самой лягушечке не так уж приятен был его запах. Воин крякнул: чи то лягушка плоха, чи то поздно бросили ее – и выплеснул содержимое кувшина за борт.

Лягушечка оказалась в чистой речной воде, радостно встрепенулась. Но места вокруг были чужими.

— Кто же мне укажет путь домой и поможет добраться? – воскликнула лягушечка.

И сразу же ее схватил клюв степной чайки. Чайка поднялась высоко в небо и стала разворачиваться к своему гнезду, которое было вовсе не на берегу лесного озера, а в далекой Степи.

Но чайка упустила лягушечку. Та стремительно полетела вниз, вот все ближе верхушки деревьев. Над ними над самыми откуда ни возьмись – журавель! Ухватил лягушечку длинным оранжевым клювом – и полетел быстро-быстро к родному озеру. Она сразу успокоилась, несмотря на то, что он довольно крепко сжал ее лапки.

Но вот уже и знакомое озеро.

Дом.

Журавль приземлился на берегу, задрал голову вверх – да и проглотил изумрудную лягушечку с янтарными глазками!

Удача кончается.

М

МАНДРАГОРА

Обереги из корня Мандрагоры, напоминающего по форме человека способствуют любовной силе. Корень Мандрагоры используют как приворотное средство — человек и сам носит кусочки корня на груди, и возлюбленной незаметно вшивает в одежду.

МЕЧ

С одним только луком боевым воину не быть. Нужен ему меч. А меч не сделать самому, настоящий меч делает настоящий кузнец. Их у нас довольно.

Кузнец, когда он делает меч, оборачивается в настоящего колдуна, он может воображать себя Небесным Отцом, гнать от себя людей, заставлять их служить себе, швырять в них кусками железа, молотками, наконечниками стрел. Это никого не пугает, это нормально, хорошему кузнецу все позволено.

Никому, кроме кузнеца, не ведомо, где брать камень, который он пережигает в железные прутья, как потом с ним обращаться, насколько раскалять и как колотить молотком.

Но и вся ответственность за меч на совести одного кузнеца. Потому так долго выбирают воины себе мечи. Кладут на голову, сгибают, так, чтобы острием и рукоятью коснуться ушей. Потом отпускают, рубят подковы, подбрасывают на острие платок. . .

Если кто воображает, что мечи кузнецы куют из куска цельного железа, то это не так. Уже несколько поколений прошло с тех пор, как они научились ковать хладный полад. Это сталь для мечей, это из полада мечи получаются такими, что ими можно обвязываться, словно кушаками. Но это сталь острая и злая, режет вражий доспех, раскалывает вражьи клинки.

Кузнецы надежно хранят свои тайны. Знамо дело, место, где берут железные камни, не ухранишь, но вот что дальше? Выливая железо из камней, кузнецы получают железные палки, которые закапывают в речной ил на несколько годов. Раз в год они приходят в место, где закопаны эти железные прутья — и достают их из ила. Обмоют речною водой — и снова закопают. Когда проходит десять лет — берут кузнецы эти прутья из ила. А те -словно древоточцами поточены, все в дырах.

Кузнецы начинают греть их и проковывать. Они крутят их и сбивают молотами в единый кусок, остужают -и снова раскаляют и сбивают, перекручивая, сбивают.

Сталь получается слоистая, из разных прутьев. Когда кузнец обливал эту сталь крепким травным раствором, на его поверхности появлялись узоры-разводы: волнистые извивающиеся темные полоски на более светлом фоне. Фон этот получается темно-серым, золотисто — или красновато-бурым, черным. Черный полад считается более хрупким, опытные воины больше любят золотистый оттенок клинка.

А еще различается полад и по характеру рисунка: если рисунок прямой полосатый – это плохой полад, лучше волнистый узор, а лучше всех -сетчатый узор, а вот когда среди узоров наблюдается орнамент, видны фигуры людей или животных – такому поладу нет цены.

Меч испытывают. Сперва-наперво, по звону – чем дольше, выше и чище звон клинка, тем лучше металл, испытывают на упругость, иные клинки испытывают сложением пополам: то есть конец клинка прикладывается богатырскими усилиями к рукояти, после чего, хороший полад принимает прямой вид.

Кузнец кладет на свой меч клеймо, по которому и много лет спустя воин может найти мастера и сказать доброе слово — или молча снести ему башку.

Меч имеет одну хитрую черту – дол, желоб посреди клинка. Дол вовсе не для стекания по нему крови с меча, а для того, чтобы меч сделать легче. Кто хоть раз был в ратном деле с мечом , тот поймет, что дол ему, может, жизнь спас в момент, когда он смог быстрее поднять усталую руку — и сунуть свой меч в открытый бок противника.

Рукоять меча непременно должна заканчиваться яблоком, набалдашником, который вместе с долом служит для облегчения усилий, нужных воину для сражения с помощью меча.

Некоторые кузнецы украшают рукояти мечей растительной вязью. Настоящий воин предпочтет простую рукоять, без накладок и украшений.

Меч — оружие прежде всего доблестных воинов, богатырей: далеко не всякий воин обладает мечом: не для каждого воина кузнец потратит полгода своей жизни, да и сражаться при помощи меча учат лишь в запретной части поселений и только медвеборцев.

Меч носят в ножнах, сделанных из дерева, обтянутого сверху кожей, по краям делают металлические накладки. Носят мечи за спиной, где ножны надежно закреплены, богатыри-медвеборцы.

Меч и в могилу уходит за воином. Некоторые осторожные гречкосеи, прежде чем похоронить воина, пытаются поломать меч, убить его. Но никогда у них не вышло причинить хоть одному поладовому мечу вред.

В бою меч был оружием для наступления: воины прорубали мечами себе дорогу. Именно прорубали, ведь мечом надобно рубить. Кто-то из воинов рассказывал, что встречал противника с закругленным концом меча.

Но наши ковали никогда не ленились наострить как следует конец каждого меча, чтобы при случае найти воину зазор у врага между пластинами и загнать в зазор свой клинок.

МИМОЗА

Символ воскрешения. Сушеные соцветия Мимозы на груди носят ведуны, черпающие силы из огненной стихии. Мимоза может передавать человеку силу Солнца

МОЛОТ И МОЛОТОК

Жарко в кузне. Скрипят меха, надувая воздуха в огонь: ффу! Ффу! И вспыхивает, гудит огонь, наливается светом раскаленнвя куча угольев, в которых изменяется заготовка. Вначале она вишневеет, затем оранжевеет и наконец начинает сиять белым и сыпать искрами.

Тогда тощие клещи хищно ухватывают раскаленную заготовку, чертят ею в спертом воздухе кузни стремительную радугу и — пац! Кладут ее на напряженную, притихшую наковальню.

Ииии — тюк! Пах! Начинают свой танец молоток коваля и молот молотобойца. Тюк пах тюк пах тюк пах тюк пах — из-за плечей коваля и его старшего помощника-громадины они выпрыгивают один за другим, бьют по заготовке, молот -след в след за молоточком, -и прячутся, чтоб через миг снова вывалиться. Вроде бы мало времени прошло, а глядишь, и тело заготовки начинает плыть под ударами разнокалиберными, терять окалину, утоньшаться и уплощаться.

Только что лежала на наковальне просто красная болванка, но теперь уже это тонкое изогнутое к смертельному краю узкое тело косы, которая под корень срежет все, что попадется ей, посланной в убийственный бросок волею косаревой.

Скрипят меха, гудит огонь, побелели от напряжения клещи злые, держит почти без стона удар наковальня, бьют-бьют-бьют молоточек с молотом. вот и готова коса, врезается с шипением в темную жидкость в кадке. Все переводят дыхание.

Хороша коса вышла! И форма, и величина, и закос у нее, что надо. Все постарались, все радуются и гордятся. Коса шипит из кадки, что посмотрела бы на молодцов, если бы она заупрямилась и не стала изменяться. Смеются добродушно.

Молот тихонько шепчет молоточку:

— Ловко ты всегда знаешь, куда ударить! Я смотрю-смотрю, а без тебя сила моя даром пропадала бы. Как же странно устроен мир, что одни рождаются большими и сильными, а другие -ловкими и умными.

— Мир устроен не так. Когда-то я был таким же, как ты.

— Что же с тобой произошло, как ты уменьшился?

— Разве не замечал ты, что после сильных и точных ударов с тебя осыпается железная пыль? Крошечное облачко, но безвозвратно.

— Значит, я стану таким, как ты? От сильных и точных ударов?

— Да.

— Может, бить послабее и неточно, чтобы дольше прожить?

— Зачем тогда жить и быть молотом, если бить неточно и несильно?

— Значит, мы умрем? Что же после нас останется?

— Что выкуем, то и останется.

Тут начинает сыпать искрами новая заготовка, схваченная клещами.

Тюкает молоточек, пахкает молот.

Старательно куют.

Насмерть.

МОЖЖЕВЕЛЬНИК, ЛИСТВЕННИЦА, ШИПОВНИК

Можжевельник – кустарник, обладающий сильным очищающим свойством. Сила его в основном направлена не на людей, а на окружающее их предметы. Если сжечь в доме его хвою, можно избавиться от вражьих наговоров на вещах. Можжевельник может помочь снять сглаз или порчу, избавиться от действия приворота.

Лиственница – успокаивающее дерево. Если человека не оставляют страхи, сомнения, беспричинное беспокойство, лиственница принесет ему большое облегчение. Она исцеляет душевную хворь. Ее влияние ободряет.

Шиповник помогает проявлять нежные чувства, поддерживает в людях страсть. В цветках и плодах сосредоточена сила шиповника.

Н

НАГОВОР

Как на мой булатный нож никто не может думой подумать, мыслей помыслить, речи выговорить, так же на меня, на охотника удачлива, на все мои капканы и луки, и колчаны и стрелы.

Иду я, охотник удачлив, с промыслом звериным и птичьим за огнем забытым.

Ежели завидит человек, черный, черемный, частозубый, редкозубый, женка белоголовка, девка простоволоска, поп, попадья, дьякон, дьяконица, дьяк, дьячиха, пономарь, пономарица, чернец, черница, от своей думы, от своей молвы и помолви, от товарищевой думы, от своей семьи, чермь моей думы, чермь моей речи, чермь моей крови от колдуна, от колдуний, от говодуна, от говодуньи, от всякаго злого человека и всякую злую завидущую кровь, злому, лихому соля в глаз, смолы в глаз, древа в глаз.

Тем моим словам Небо — ключ, Земля — замок.

НАГОВОР ВОИНУ

Читать на материнский плат. Летит не птица, а смерть мчится. Встанут предки, встанут из-за перекатов, спобедят то, что летит, чем замахнутся, чем посхотят ударить. Огонь мимо пройдет, дымом не заденет. Встанут вкруг меня, воя справного, все сорок сороков отцов и дедов, будут верней щита, сильней врага. Буду я всякий час защищен, в отчий дом возвращен предки-хранители, спасители, спасите и сохраните.

НАГОВОР ВРАГУ

Солены тропы, солены столбы, соленые моря, соленые реки, горькие берега. Истоки сердца тоскующего, падите вы, на белу грудь, ретиво сердце, на мозги горячи. Повяжите руки, ноги слезами. Напустите тоску, плач и печаль, горе, страдание. Пусть истекут реки, иссохнут моря, изойдет страдание.

НАГОВОР НА ВСЯК ДЕНЬ

Мать Сыра Земля позади, Отец Небесный впереди. Мать Сыра Земля впереди, Отец Небесный позади, что будет им, то будет и мне, они помогут мне. Отныне и довеку

НАГОВОР НЕВОДНОЙ

Пойду я на быструю реку, на ней есть рыбки трепетушки, а спущу я невод, как шелковый платок, и в этот неводок да в каждый поводок да попадет по рыбке.

НАГОВОР ЛЕСНОЙ

В темном лесе, в сизом тумане живет птица полетуха на поляне, на большой березе, на горькой осине, есть там гуси и серые утки и разная птица, тетерев и синица. У них крылья подломлены, они не летают, по земле порхают, их не дробью бить, руками ловить, они к стрельбе глухи, стрелка не видят, свиста не слышат, от стрелы не улетают, к седлу попадают.

НАГОВОР ЛОВЧИЙ

Встану я, ловец удачлив, засветло, умываюсь ни бело ни черно, утираюсь

Ни сухо ни мокро. Иду я из дверей в двери, из ворот в вороты,

В чисто поле, к лесу дремучему. Из леса дремучего бегут ко мне навстречу двадцать сатанаилов, двадцать дьяволов, двадцать леших, двадцать полканов — все пешие, все конные, все черные, все белые, все высокие, все низкие, все страшные. Стали предо мной те сатанаилы, те дьяволы, те лешие, те полканы, стали на мою услугу и подмогу. Подите вы, сатанаилы, дьяволы, лешие и полканы, в дальнюю степь, пригоните русаков и белаков на мои клети поставныя: сумеречныя, вечерныя, ночныя, утренния, полуденные, пригоните, остановите и в моих клетях примкните.

НАГОВОР ОТ НЕВЕЗЕНИЯ И ЗЛОГО ГЛАЗА

Иду я по земле, сердце мое стучит во мне, телом моим, ретивое, правит: не колет, не болит, не давит, не теснит и не щемит. Ни ночью, ни при луне, ни на утренней заре. Ни в поле, ни в избе, ни в пахоте, ни в воде, ни в бане, ни на коне. Билось бы оно во мне, билось бы оно, колотилось, так правильно, так славно, мне на долгую жизнь. Ныне и довеку.

НАГОВОР ОХОТНИЧИЙ

Как кто соберется на охоту на мелкого зверя, на зайца или на птицу, то на ночь не есть ничего. Перед рассветом встать тихо, чтобы никто из домашних не проснулся. Приготовить воду, что переночевала вне дома в купалину ночь. Умыть лицо, промыть руки. Провести мокрой рукою вдоль волос и бровей и усов и бороды. Вот я, охотник ловкий, встаю раным на рано, и умываюсь триденной водой, и утираюсь мягким, льняным, тонким полотном. Пойду я, охотник ловкий, из избы дверями, из двора воротами. Пойду во чисто поле, в широко раздолье, в траву зелену, в степну страну. Стану я, охотник ловкий, эту петлю тонкую ставить на белых и на ярых зайцев. Как же катятся ключи, притоки во единый ключ, так бы катились и бежали всякие мои драгоценные звери: серые, ушастые, долгохвостые зайцы. И черные, и красные, и белые, и ярые зайцы и зайни. Назад бы они не ворочались, а другого мне и не надобно. И более ни слова не говоря, идти по своим делам.

НАГОВОР ПЛАКОВЫЙ

Через лох, через мох, сталоту, ветруху, маятницу, плач неутолимый

Пойду в матери земли лес, там плакова ива. Как пьет ива сок земли,

Так бы у моих глаз выпила б горячую слезу, плакучую. Отныне

И довеку.

НАГОВОР ПТИЧЕН

В чистом поле, в темном лесе, в тумане превеликом есть птица полетуша, есть серые гуси, сизыя утки. У них бы крылья подломились, сами бы опустились, перья оборвались и сели бы на бугор высок, и чтобы меня, охотника хитрого, не видели и стрелы моей не чуяли, и долетела бы до них стрелушка, как вольное перо.

НАГОВОР ЯГОДЕН

Предки, из-за перекатов идите, мне помогите, ягоды наберите, все мне подарите.

НАЧАЛО

В начале. В начале. В начале всего. Вначалевначалевначалевначалевначале…

В-н-а-ч-а-л-е. Вначале.

Это означает – до всего. До всего множества слов, поглощающих не хуже болотной трясины. До существования бесконечного множества ртов, наружу произносящих слова, внутрь едящих, поглощающих предметы, которые они находят съедобными, возвращающих эти предметы…к началу? Ах, нет, нет, нет. Ибо начало было не таково!

Когда мы научимся слушать хотя бы кого-нибудь, хотя бы себя?

Начало было не таково.

Не было в нем детской пятки с занозой, которую срочно нужно было извлечь, не было стрекоз над дальним лугом, не было набухающего гнилостно-фиолетовыми тучами неба, явно несущего грозу и явственно своими эфирными невидимыми пальцами роющегося в голове, пораженной врожденной метеозависимостью.

Не было в начале метеозависимости. Вообще – никакой зависимости. Нечему и не от чего было зависеть.

Не было бревенчатой задней стены сарая, по которой неторопливо ползали жуки-солдатики, дикие тараканы, первыми весной выбиравшиеся из своих тайных зимовищ и собиравшиеся солнечным днем в целые пляжи. Даже надписи, вырезанные старательно и глубоко, основательно, для чего, собственно, их содержание не давало оснований, полностью скрывались под черно-красным усатым месивом насекомых, исстрадавшихся без дневного светила. Ничего этого не было в самом начале.

И разве кто-то, если бы он оказался в начале, мог бы предположить, что именно таким станет сотворяемый мир?

В этой точке не сверкало протуберанцами ослепительно ни одно солнце! Ни одна из волшебно красивых, дивных и неповторимых громадин бесконечного пространства, — галактик, не отправилась еще в свой царственный, неподвластный низким научным расчетам, вечный путь среди недосягаемых, искрящихся всеми цветами еще не существующей радуги, дальних миров, о которых никто не ведает, кроме того, кто их создал. Никаких туманностей, веретенообразных, крабовидных, овоидных.

Никаких метеоров-метеоритов, долгие тысячеления скитающихся в бесконечных межзвездных пространствах, кардинально меняя свою структуру в жестком излучении голубых гигантов, плавящихся и обращающихся в каплю в яростном кипении финальной и одновременно начальной вспышки сверхновых, меняющих свой полет под действием притяжения многоразличных звездно-планетных систем, разгоняющихся до диких околосветовых скоростей в запутанных спиралях звездных скоплений – и в конце концов достигающих цели своего путешествия.

Они добела раскаляются в верхних слоях атмосферы, ослепительной чертой на мгновение перечеркивают теплую августовскую ночь… они исполняют желание, если успеешь его загадать, пока они чертят свой последний вектор.

Не было их, как и не было пространств, в которых они и поныне скитаются и имеют шанс уничтожить наш мир… если позволит тот, кто его создал.

Никаких черных дыр! В чем?

Как понять, как ощутить нашими чувствами это ничто? С детства каждый постоянно пытается представить собственную смерть – а что? А как? И что же я почувствую? Буду лететь среди звезд? Проплыву белым коридором, целя на свет? И кто меня встретит в конце? Что мы скажем друг другу? И каково будет мне потом переживать бесконечность?

Но еще больше волнует в детстве вопрос: а где я был до рождения, когда меня здесь не было?

То же и с первым мигом, который требуется представить, как старт нашего мира. За миг до него было ничто, а через миг после – стало нечто.

Мрак. Морок. Тьма. Мгла. Тьма темнот. Тьма-тьмущая. Тьма мрака. Мрак тьмы. Первотьма, девственная темнота, никогда не знавшая луча света, не знавшая, что есть свет, не знавшая, что есть тьма, ибо она была все – и тьма, и свет, и верх, и низ, и начало, и конец. И настал миг, когда этой чернильности, непроглядности, косности, тупости, неподвижности, неизменности коснулась Воля Творца. Тьма разделена была в единый миг на тьму и свет. Из чрева тьмы был произведен свет, из полного ничто было создано нечто. О, что это был за свет!

Закроем глаза на несколько минут в полном покое. Когда зрение привыкнет к тьме век, подойдем к лампе – и мгновенно распахнем глаза! Так распахнул мир к свету Творец. Ослепление, свет пронизывает насквозь, он бьет по глазам.

Так можно ощутить истинное происхождение света, который создан из тьмы: в самой сердцевине света таится также и тьма, самый яркий свет ослепляет не хуже тьмы.

И только в душе человека всегда ясно, как днем видна разница между светом и тьмой, между прямым и кривым, между честным и нечестным, между грешным и праведным.

Мир не защищает светлую природу света от темной природы тьмы. Только человек, только его душа может охранить свет, не дать, чтобы его мать, тьма, поглотила его, извратила его природу, вернула его в косность и неподвижность небытия.

Ведомо было Творцу, что он создает. Но и он не удержался от восклицания, когда полный силы, жизни, воли, созидания, первый в истории вселенной, первый в жизни мироздания – влажный?! – луч света ударил во мраке. Каким он был, этот первый луч? Отличался ведь он от первого весеннего солнечного луча, прорывающегося сквозь облака и мгновенно согревающего истомленное долгою зимой сердце – не физическим теплом, отраженным от всех непрозрачных предметов, не яркостью, которая особенно заметна в начале весны. Он скорее светит в душу, дает надежду на скорые перемены, обещает расцвет природы, радость обновления, новую жизнь…

Он так силен, так ярок, свет, что в нем не думаешь о неудачах, не скорбишь о несовершённом или, напротив, о совершённом… не думаешь о быстротекущем времени, о том, что все преходяще, что жизнь проходит особенно быстро, песок засыпает твои следы, и скоро примет в себя отпечатки новых ног.

Свет не дает возможности для подобных размышлений, ему предаешься, весь пронизанный стремлением соединиться разом со всей вселенной, слиться в радостном восхищении со всеми, безо всякого исключения. Неслучайно свет – первое творение, он создан до всего, он первороден, он радостен и могуч. Свет светит во тьме, проницает тьму, он есть радость и надежда человеков.

В тот миг, когда он был создан, тьма было поражена, обожжена, разрезана светом, истыкана его лучами, ее тучное тело распалось, ища укрытия от поражающего света.

Один акт Творения породил две сущности, ибо выделив свет из тьмы, творец разбудил и тьму, до той поры удовлетворенную неподвижностью, неизменностью своего бытия-в-небытии.

И вот тьма разбужена, выведена из равновесия, потревожена, ее принудили к переменам. Отныне у тьмы навсегда одно-единственное желание: вернуть мир в исходное состояние. Все свои исполинские силы, невероятную увертливость, хитрость тьма обратит для достижения цели возврата к этой точке – до создания мира.

Ведь свету нужен достойный соперник, ведь миру нужны противостояния, чтобы он выбирал между светом и тьмою, и был свободен благодаря возможности выбрать. Это вечный, неостановимый двигатель для всех изменений, пока мир не закончится, пока Творец не решит, что время – небытию.

Так была создана основа всего что движет миром, дуальность. Теперь стали возможными не только беспечные летние восходы, когда солнце легко выныривает из чуть наморщенной утренним бризом прозрачно-бирюзовой поверхности моря – и ослепительным бриллиантом всплывает в ясную синь, щедро расточая живительное тепло, веселя душу. Теперь вечерами, когда усталое дневное светило стремилось уйти под теплую поверхность, чтобы до утра понежиться вдали от глаз, ландшафт украшали длинные бархатно-порфировые тени, густые, мягкие, в которые приятно окунался взгляд, натомленный яркостью бесконечного дня. Теперь стали возможными южные ночи, темные, когда небосвод усыпан разноцветными звездами, выстраивающимися в разнообразные, с детства знакомые узоры созвездий, когда душа человека, глядящего на звезды, точно знает, что это дар бесконечно близкого и недостижимо далекого Творца, дар, призванный поддержать, восхитить, насытить душу красотой, дать ощущение музыки и гармонии.

И разве только это стало возможно после разделения света и тьмы? А рисунки Леонардо, Микеланджело и других? А театр, весь построенный на отделении человека, сидящего в темноте зала, от его обычной жизни, и вовлечения его в дивную мерцающую картинку, созданную на сцене? И другие людские искусства, построенные на смешении света и тьмы?

Это было создано в первый миг.

Свет, увиденный Творцом, был прекрасен, и еще прекраснее – на фоне густой тьмы.

И был отделен свет от тьмы, и дал Творец им отдельное бытие, назвав свет Днем, а тьму – Ночью.

Смешав между собою День и Ночь, так и эдак, получил он Вечер, и Утро.

Первый миг творения мироздания был поистине волшебен, он длился и длился, пока довершался самый первый, полный достаточности, основательности и равновесности акт Творения. Сейчас этот миг будет завершен. Он произнесет слово, которым выражает Свою Волю, в мир войдет еще одна основа и мера – и мир станет совершенным домом, который можно будет наполнять сокровищами, создавать и менять в нем обстановку, приглашать гостей…

Он говорит: День Первый.

И происходит чудо. Мир, до этого состоявший из Света и Тьмы, из гигантского скопища возможностей, столпившихся, сваленных в хаотическую кучу невообразимых масштабов, движений, не ощущавших ничего, кроме помех от иных движений, из одной, красивой, но застывшей в миге Творения картины, получает протяженность, без которой он, едва созданный, уже начал задыхаться, ничего об этой протяженности не знавший.

Уже полон был мечтами-сущностями Свет, зародыши теснились внутри него, рвались быть, рвались изменять новосозданный мир. И Тьма уже полна была своими порождениями, задачей которых было вернуть мир к началу, дать своей матери покой, и самим забыться в ее беспросветном чреве.

И в этот миг – мир обрел время!

Первый День! Это означает, что будет второй, третий, четвертый, двести пятидесятый день!

Это означает, что мир может изменяться. Созданный Волею Всевышнего, он получил свободу расти, развиваться, набирать силы, увеличиваться, а также – деградировать и умирать.

Ибо все имеет начало и конец.

Как и этот день в истории мироздания. … И был вечер, и было утро: день первый…

НАШИ СТАРЫЕ НАС ВИДЯТ

Наши Старые следят, чтобы души наши стояли перед Предками, а не перед песьим отродьем. Есть у нас приметы и Поверья и Заговоры и Обереги и Травы заветные на каждый день и на случай всякий.

НЕ СЧЕСТЬ ПРЕДКОВ ЗА ПЕРЕКАТАМИ

Давно живет род наш под небом Отцовым. Внимательно вглядываемся мы в лицо Матери Сырой Земли. Не сводим глаз с Отца Небесного. И наши Предки не спят, следят за нами, их детьми, чтобы уберечь нас от того, от чего уберечь возможно.

НОГОТКИ

Сушеные соцветия помогают человеку легче переносить холод. В снегопад оберег с ноготками не дает своему хозяину заблудиться, выводит к теплу.

НОЖ

У каждого из нас сидит он в сапоге. Он — верный спутник каждого воина. Может подсобить как по хозяйству, так и в битве пригодится. Нож в бою применяется и как рубящее и как колющее и как режущее оружие. Иногда мы мечем нож в противника, с большой меткостью, мы этому учимся с детства.

С детства же каждый из нас помнит один обычай. Все парни из поселения собираются в одном доме в темное время суток. Окна закрываются, огонь задувается -и начинается страшная темная схватка на ножах, всех против всех. И хотя всегда били в полную силу, но никто не помнит, чтоб кого зарезали. Умеем обороняться.

О

ОБЕРЕГ СУЖЕНОМУ

Разбуди меня, Горлица, на утренней зорьке!

Едва только ясно солнышко вынырнет.

Едва только солнышко подарит мне свет,

Тот, что яснее ясного, правдивее правого.

Даст мне свой жар, душу чистую, правду вышнюю.

Вот оно вынырнет, вот оно выплывет из-за дальних трав,

Вот оно выскочит юлою, выпрыгнет прямо в голубень!

В ту, что глубже самой глубины речной.

Что превыше самой высоты лесной.

И ты, Горлица, вырви меня из снов, разбуди.

Я водою ключевою прогоню остатки ночи,

Водою холодною, водою правдивою,

Вода та ведает, что сбылося и что только сбудется.

Я не стану ее рушить рушником с лица.

Я не стану ту воду ладонью стряхивать.

Пусть пройдет до глубины моих надежд да скрытых умыслов.

Гребнем частым, туровым, выскребу свой сон.

Ленту чермну заплету в косу длинную.

Из калитки задней, мимо стражи сонной, выкрадусь.

Я с холма скачусь, припущу бегом, до ельничка.

Обмочу в росе белы ноженьки свои босые.

Пробегу к ручью, за криву ель, мимо кучи мурашкиной.

В самой чаще глухой отыщу трухляву березу, бабкой указану.

Трухляву, да белу, да высоку, да пригожу березищу.

В той березе оставила я тайны четьи на сохранение.

Тайны, напоённы силами, насловленны словами словными.

Словами словными, не страшными, но смерть несущими.

Я повесила четьи, из осины струганы, в темного дупла закут.

В дальний угол, в темный, облепленный гадами.

Кто наслюнил мои четьи, не знала, не видела.

А нашла, схватила, и рядном укутала.

Кутала четьи, бежала, и все солнцу пеняла.

Ах, как в небе летело, стремилось будто с умыслом.

Словно солнце хотело не дать мне успеть воротитися.

Воротитися прежде, чем за ворота дружина отправится.

Ах, отправится дружина, только пыль повьется.

Только пыль повьется вслед!

За дружиною, и за суженым, моим, за ряженым!

Ты, тропинка лесная, лети мне под ноги, вейся лентою.

Ты, седая ель, убери лапы колючи прочь.

Ты, ручей, неси меня скорей, неси течением.

Брызни мне в лицо холодною водицею,

Оберни меня Горлицей, чтоб взлететь, чтоб дружину застать.

Спасибо тебе, что летела, тропинка лесная.

Спасибо, что волосы не хватала, ель седая.

Спасибо, ручей, что нес, спасибо, что Горлицею обернул.

Вот я, стою перед суженым, мокрый сарафан тереблю.

Смотрю в его ясные очи – не налюбуюся.

Не нарадуюся, что поспела ко времени.

Возьми, сокол мой, четьи, возьми и ни о чем не спрашивай.

Ты бейся с ворогом во всю мочь молодецкую.

Во всю свою силушку ратную.

А когда невмочь тебе станет оборонитися,

Если ворог пристанет к тебе во великоем множестве.

Если день ты бьешься, и неделю, и не осталось другов твоих.

Если поймали тебя в сети подлые и в капканы звериные.

Тогда, любый мой, возьми мои четьюшки.

И разорви медвежью жилку рукой молодецкою.

Разорви жилку рукою крепкою – и рассыпь осиновы косточки.

И не быть тебе полоненым злым вражиною.

И не быть победе злого вражины.

И не будет неволи родимой стороночке.

И не быть тебе боле средь людей, суженый мой, ряженый.

А и меня не станет в родной сторонке.

А вместе мы будем до века, ты да я.

Голубем и Горлицей, любый. Голубем и Горлицей.

ОБЕРЕГИ

Солнце еще не взошло, а на торжище и шумно, и людно.

На самом краю ряда стоит кибитка, увешенная оберегами. Неопытному глазу здесь зацепиться не за что, все предметы странной формы, неброские, некоторые сделаны невесть из чего. Можно было бы спросить, но при одном взгляде на скрюченную бабку, которая сидит в кибитке, язык прилипает к небу.

И все же. . . молодому воину, переминающемуся с ноги на ногу, нужен надежный оберег, а то и пара, назад ходу нет. Завтра он будет далеко отсюда, судьбу его не предскажет, возможно, и эта старуха, хоть и смотрит белесыми бельмами своими, словно видит насквозь. А оберег в трудную минуту, говорят Старые, жизнь спасает.

— Слышь, парень? Подойди, не мнись, не укушу.

Слово за слово — разговорились. Старуха, хоть и горбатая, усатая и с покрученными безобразными пальцами, а вежливая оказалась и много молодому воину рассказала. Так много, что ему не только на его жизнь хватило, но еще и с младшими делился, как время пришло учить новеньких. И в каждом бою, в каждой маленькой стычке, при перенесении тягот службы ему помогали знания, полученные от бабки на торговом перекрестке посреди Великой Степи. Правда, он сумел значительно приумножить эти знания, разложил их по полочкам и теперь каждый вновь пришедший в сотню воин на первые три дня передавался сотником в его распоряжение, для того, чтобы натаскать молодого и рассказать самые основы.

Была у этого воина еще одна оказия: как-то спас он одного отшельника. Тот анахоретствовал в лесу, нашли его хижину лихие люди — да случился тут как раз наш воин. Побил да прогнал лихих людишек. А к отшельнику стал захаживать. Тот его грамоте и выучил.

А через лет пять после того отбила сотня караван в степи у грабителей. И воин наш, натурально, выпукло проявился в схватке, он сражался как лев в каждом бою. Страха не было у него. Старший караванный тогда и предложил ему назвать награду, да и пожалел потом, быть может: захотел воин папирусы и чернил.

Вот вскоре после того каравана и засел наш воин за писание. И написал послание о талисмане (си речь оберег)

Благословите меня, верхние силы, видимые и невидимые. Защитите меня и мой малый труд от нижних, как и я во все дни своей жизни стремился и стремлюсь защищать малых и слабых. И да будет на земле нашей благость и покой.

Талисман не наше слово, его притащили к нам с юга люди темной масти, они обматывают головы тонким рядном и глаза их сходны видом со сливами. По-нашему надобно говорить — оберег, оно и правильнее так, потому, оберегает. Оберег -это воинский причиндал, такой же, как щит или панцыр. Оберег дает охорону от дурного глаза, заговора или другого какого колдовства, какое насылает ворог. В разных землях — разное колдовство. Не можно нацепить в колыске оберег и думать, что он будет защищать до могилы. Оберегов надобно множество, всякий про свое ведовство.

Вид оберега не важен. Любой может сварганить себе оберег и будет в охороне, ежели выберет нужный материал и найдет того, кто наговорит на оберег наговор защитный. Только ленивый и глупый идет на торжище и покупает уже сделанный чужими руками оберег. Когда-то и я был так глуп, но старая старуха меня научила такого не делать.

Иди в лес, иди в степь, к реке, на болото, в балку, в пустыню, поднимись на скалу, нырни в морскую волну. Иди, найди сущную вещность для твоего оберега. Сделай его таким, чтоб тебе не мешал биться, бежать, лежать. Пусть лежит на твоей ладони, как ладонка, грея и лаская.

Какие тебе искать предметы для оберега? Бывают обереги из всего на свете. Тебе оберег, ты и выбери из того, что я тебе расскажу о предметах.

Оберег может быть из дерева. Из дуба, из елыни, из сосны, из пихты, из можжевела, из березы, из осыки, из бука, из граба, из тиса, из ясеня, из лещины, из яблони, сливы, вишни, из дерева ореха волоского, из калины, из рябины, из корневища бузкового куста.

Оберег может быть из металла, из белого, из серого, из красного, из желтого. Металлические обереги носят люди в полуденных и восходных краях, где лесов нет, и дерева не найти. Для них надобно иметь кузню с хитрым огнем дутым, да не лишним будет кузнец. В дальних землях бывает, что увидишь воздетые к небу прямо из земли горы и скалы, словно земной скелет. Там водятся камни, из которых делают каменные обереги. Наговаривать каменный оберег — надобна великая сила. Но она входит в камень накрепко, навечно. Потому на шапках у великих правителей видывал я камни сияющие, о которых сказали мне: самосветы, и достались этому правителю от его отца. А тому — от деда. А еще правители складывают силу металла и камня в своих коронах.

Еще бывают обереги плетеные, из кожи разных зверей. Такой оберег носят скрытно, как звери кроются и силу сберегают, так и эти обереги.

Так же — кости животных, а то и людские. Но такие обереги — удел колдунов, ведунов и ведьм. Многие знают рассказки о ведьме с костяной ногой, да не многие в толк берут, что не ее нога окостенела, а на шее у нее нога. Кость ноги человека. Маленькая кость. Стало быть, кость младенца человеческого.

Но пойдем по порядку, от дерева. Для воина самым удачным оберегом будет дубовый. Это сильное и бодрое дерево, такой оберег не дает обессилеть, потерять надежду, поддаться черной кручине-тоске. Правильно наговоренный, он усилит доспех и ослабит любое оружие ворога, которое сделано из дерева. Или в котором присутствует дерево. Копье будет ломаться о кожаную рубаху, топор соскочит с топорища, стрела не попадет в цель, а лук — переломится. Но дуб труднее всего наговаривать, нужно искать сильного ведуна, ведуньи дубовый оберег не наговаривают, это мужской тайный наговор. Ищи для дубового наговора ведуна в сердце Полесья, в середине непроходимых болот.

Елыня — переходное дерево, и мужское, и женское. Ни мужское, ни женское. Оберег из елыни поможет воину в рукопашной схватке, когда нет ни стрелы, ни ножа в руках у бойцов. Защитит оберег шею от задушки и руки от перелома. Не получится у врага удачно разбить личину тому, у кого елыня за пазухой. А еще — будут девки льнуть, и не будет никакого отказу. Наговаривать елыню тоже нелегко. Только зимой, только в лесу. И все дерево, из которого вырезан оберег, должно сжечь.

Сосна — прямое дерево, высокое и сильное, защитит от клеветы, от зависти, от сглаза. Тот, кто выбирает оберег из сосны, достигнет в дружине уважения и почтения, его выберут соцким. Наговаривать оберег нужно провеснем, на высоком берегу реки, в ветреную и дождливую погоду. Огня сосна не любит, нельзя разводить костер при наговоре, нельзя жаться к огню, когда на тебе такой оберег. Высота и холодный ветер — вот удел того, кто выбирает этот оберег.

Пихта — помогает задушить противника, скрутить, лишить возможности шевелиться. Сбивает со следа волков и пардусов, медведь никогда не нападет на того, на ком оберег из пихты. А еще этот оберег хорош для того, кто не хочет, чтобы его насильно оженили, или схватили и заперли, или заставили делать что-то противное его духу. В некоторых землях, где есть рабы, пихту вырубают под корень, ведь если у раба появляется такой оберег -скоро он станет свободным.

Можжевел, самый духовитый, самый приятный и самый опасный оберег. Если ты имеешь высокую цель, или стремишься отплатить обидчику, или стоишь на страже родной стороны, поселения, своего двора, то тебе нужно бежать даже запаха можжевела, ведь этот оберег бережет сердце, но на свой лад. Ты просто перестанешь замечать, что не идешь к цели, что твой двор грабят, что твое поселение горит. Тебе будет хорошо и без этого. И как бы ты его не пытался заговаривать по-другому, как бы ты не старался повернуть его силу -он все равно будет ослеплять твое сердце, чтобы сохранить его спокойствие.

Многие думают, что береза — дерево для женских оберегов. Как бы не так! Береза сильная, береза верная, береза мудрая. Это самое лучшее дерево для воинских оберегов, не считая дуба, конечно. Как она силы воя в бою бережет, как глаза ему открывает на опасности, которых он без нее и не приметил бы, быть может. А еще она дает легкий сон на привале, да быструю смерть, ежели доля такая. Березу только мать наговаривает. Потому -редкий это оберег у наших воинов. Где мы — а где матери наши? По всей родной земле.

Оберег осычий — очень сильный и всегда помогает. Все знают осыку, дерево, сердцевина которого меняет цвет на свету солнышка, листья которого дрожат без ветерка, а с концов тонкий веточек капельки воды свисают круглый год. Такая странная деревинка! Но хорошо наговоренная осыка защищает воина от предательства, всегда он израду наперед чувствует, всегда уйдет от засады, не ступит в прикрытую ветками яму с кольями острыми на дне. И его ум убережет осычий оберег от умысла ко зраде, укрепит дух, отрет пот, поддержит и подбодрит. Такова она, странная осыка. А наговаривать надобно ее на острове посреди озера в душную предгрозовую безветренную паузу, когда, бывало. Кони валятся без памяти от небесной давки.

Буковый оберег очень любят родители детям дарить. Чтоб сынка дождалась родна избушка, повесь на шею монисто из бука не заблудится тот, на ком буковый оберег, не заплутает в лесу ли, в пустыне ль. И наговаривать его просто: молишься отцам, а оберег лежит в ямке из-под жара печного, где детишек малых от осенней лихоманки спасают, выгревая. До утра не трожь, а утром, на зорьке надевай тому, для кого наговаривал. Несложно. Только одна тонкость есть: любить надобно этого человека. А не любишь — сгинет он, непременно.

Граб в войне непригоден, это крестьянский оберег, его нужно пользовать гречкосеям. Граб гречкосеям силы и мудрости земной добавляет. Инструмент у них не тупится и не ломается, борозда идет ровная, ниточкой. Сеют-пашут вовремя, косят вовремя. И дети здоровые рождаются у них, помощники. Граб заговаривают селяне всей семьей, хорошо Старого позвать. Этот оберег -единственное исключение из правила: его заговариваю над колыской, и вешают над ней. Потом дитя надевает его на шею, как подрастет. И до могилы не снимать!

О тисе — кто не знает? Кому не в охотку быть славным стрелком из лука? А как это — без тисового оберега? Настоящий лучник тисовый оберег днем носит на шее, а на ночь берет в руку. Левою рукой во сне он его удерживает, словно это его лук. Где и как наговаривать этот оберег — тайна. Учитель открывает ее ученику, когда время приходит. Наставник уводит из сотни своих подопечных — а потом они возвращаются уже с тисовыми оберегами. И мне сей секрет не ведом. ведь мой удел — нож да жердь, хоть из лука я стреляю прилично, да учителя лучного никогда у меня не было.

Прежде чем рассказать об оберегах из ясеня, скажу о важном.

В разных землях колдуют по-своему, наговаривают на свое. Потому обереги сильнее всего в том месте, неподалеку от которого их наговорили. Потому бей-убивай гречкосея — а никогда не убить до смерти, из-за грабового оберега, который наговорен вот здесь, где он всю жизнь живет! Но можно находить местных ведунов в дальних землях и наговаривать обереги специально для этих земель. Правда, они не всегда соглашаются, чаще приходится их просто резать. А есть еще в Полесье, в глубине болот, такое место — поселение Наговорное. Там водятся только ведуны и ведуньи. Ведь не секрет, люди с опаской относятся к ним. Некоторые глупцы утверждают, что их нужно извести. Глупые, глупые глупцы! Несчастные тупицы!

Помню, как-то мне пришлось одному удерживать таких молодцев на подступах к кладке, ведущей в Наговорное. Уж я их увещевал-увещевал, но они словно с болотными кикиморами вино пили — глаза белые, уши не слышат. Положил там их человеков десять, покуда до них дошло, что ходу нет в Наговорное. Хвала доле, я как раз шел за наговорами, а не случись никого защитить этих глупых. Ведуны их всех оборотили бы в гнилые пни! Ведунов и ведуний нельзя называть ведьмами! Это очень опасно и большая неправда. Разница между ними и ведьмами капитальная! Так-то они схожи: и у тех, и у других сызмала здоровье шалит, могут даже побывать не один раз при смерти, а могут и за смертью побывать. И чем ближе к смерти окажутся — тем сильнее они потом. Растут они и потихоньку крепнут их колдовские свойства.

Люди вокруг видят, кто они. А дальше — главное: в тринадцать лет их старые ведут в круг на суд. И если люди выбирают их — то становятся они ведунами, а не выберут, откажутся — прямая дорога в ведьмы. Уходит из поселения в лес, ставит сруб и замыкается в нем. все, что делают ведуны — для людей. А ведьмы вершат колдовство только ради своих прихотей и людям назло. Вот какая морковка! Вроде люди и виноваты, а вроде и нет: это доля. Люди всегда чуют гнилое нутро.

А обереги наговаривать ведьмы не могут. Ими наговоренные вещи приносят несчастья и тому, на ком они надеты, и всем добрым людям вокруг. Ведьмы не защищают, лишь только сеют зло. Старые говорят, что ведьмы — людская плата за помощь ведунов.

Ну вот. Теперь и о ясене.

Ясень — не зря так зовется. Это дерево стоит в лесу чуток особо, и повыше соседей буде всегда. Оберег из ясеня дает ясность сердцу и прозорливость уму. Если за спиною точится поганая болтовня, если у кого-то нехорошие намерения и умыслы, тот, кто носит оберег из ясеня, увидит все ясно. Дана ему еще ясность языка и слов, всегда сможет он умысел распутать, злодея на чистую воду вывести, а заблудшему — правду показать.

Лещина — наше укромное дерево. В густых зарослях лещины, быстро зарастающих, скрывающих все следы, обычно устраиваем мы наши укрывища. Хоть и знают злейшие наши враги об этом, но все равно никогда не находят наши крыйки. Обереги из лещины защищают наши тайны, нашу слабость, наше достояние. Отводят глаза вражьи, перебрасывают его мысли на другое, зашептывают ему память и соображение. Наговаривают обереги только старые, все скопом. Потом они прячут оберег, а тот, для кого его наговорили, должен свой оберег найти…

(другие листы воина-обережника утеряны)

О БОГАТЫРСКИХ ЗАСТАВАХ

Издавна идет слава по всей родной земле о чудо-богатырях, о героях-защитниках, о воинах, равных которым не сыщешь нигде, ни под луной, ни под солнцем. Как ударит — во вражьем строю появляется улица, как отмахнется-поворотится — так переулочек.

Правда это, как есть. Славится такими богатырями наша родная земля. Они — наша гордость, наша честь, наша хвала Отцу! Каждый знает их имена и подвиги готов перечислять, только спроси. Но есть и другие воины, о них больше врагам нашим ведомо.

Все знают, как набирают пополнение соцкие и тысячники! Идут по поселениям, приходят на праздники, на ежегодные драки и схватки, на состязания в стрельбе из луков. Их доверенные, пышные да справные, загорелые лица со шрамами, усищи по грудь, ножны сабельные да колчаны изукрашены каменьями самосветными, кафтаны да плащи парчовые, шаровары блестящие, футы-нуты — правители во плоти, сидят в шинках и на торжищах, заглядывают во все кузни, разнюхивают в степи и по лесам, чтобы найти справных юношей. Да еще норовят так угадать, чтобы они сами по себе многое умели, были сильными, как медведи и ловкими, как кабаны лесные. И чтобы конь свой, да оружие, да одежка. Иной раз без этого и не возьмут. Особенно если идет парень в особо прославленную тысячу, под начало одного из богатырей знаменитых.

Все знают об этом. Ведь до того, покуда не придут искальщики от воинов, и не выберут молодых парней, и не проводит их все поселение, со слезами, гульней, гордыми речами, — не открываются ежегодные смотрины, не позволяется юношам и девкам высматривать себе пару, пока не станет известно, кто уходит из поселения на долгие годы, а то и навсегда. Это потом уж оставшиеся паруются — и до следующего прихода искальщиков у этих и дети в люльках гугукают. Эти уже никогда не уходят из родного поселения. У тех же, кого берут с собою воинские, перед последним прощанием и грабовые обереги с шеи снимают — и отдают отцу с матерью. Ибо грабовый оберег на чужбине — просто деревянная плашка.

Оно конечно. Только есть период, одна седьмица, между окончанием пышного отбора будущих прославленных воинов-защитников и началом смотрин. В эту седьмицу и появляются в поселении невзрачные да незаметные тоже искальщики. Небольшие ростом, в неброской одежде, но оружные да верхом прибывают они в поселения. И ходят вроде там же, где и их предшественники пышные. Но не так они смотрят и не тех примечают.

Свои у них проверки. То бросит яблочко внезапно юноше, то вдруг якобы споткнется да руку протянет: помоги, мол, не упасть. И парней они выглядывают худощавых да жилистых, негромогласных, но только не чересчур робких, робких только девки выбирают, чтобы править потом в семье.

Придет такой искальщик в поселение, станет на постой к бабке самой пустой да болтливой. Вечером угостит бабку сладкой настойкой – и все слушает ее болтовню, слушает. А чуть свет отправляется искать парней, о которых трещотка натрещала. День-два покрутится, найдет одного, ну двух, никогда более. И пропадает с этой парой. Ни тебе проводов пышных, ни вина, ни слез бабьих. Как под землю исчезают эти юноши. Правда, однажды слух был, что вернулся один такой в родное поселение. Пришел, такой, как уходил, только седой и без правого уха. Вошел в двор свой, а там все позаросло, хатка пустая покосилась. Умерла его мать и брат меньшой, в год неурожайный, с голоду. Постоял он молча во дворе. А соседская ребятня любопытная повисла на заборе. Один сорванец и запусти в него яблоком. Он на шорох развернулся — яблоко откуда-то взявшейся саблей разрубил слету на две половинки. Другой-то рукой их и подхватил, не дал упасть. Так и ушел, хрустя кислятиной.

Куда же уводят этих худых тихие искальщики? Для чего их поиск? Где им отрубают уши и так навостряют саблей махать? Пойдем, все узнаем.

Стоит посреди степи высокое дерево, дуб, ясень, сосна. Знакомая

Картина? Никогда не задумывались, как попало это дерево сюда, как удалось ему вырасти, устоять против ветров бешеных, ворон да сорок, а еще — как его кору минули зайцы-побегайцы? Если подойти поближе, то можно заметить, что кое-какие ветки на дереве отполированы до блеска. А неподалеку от дерева — подозрительно большой камень вмят в землю. И трава не растет здесь. Просто гладкая, утрамбованная земля.

Это и есть богатырская застава. Причем заставой ее называют воины, которые здесь заняты охороной родной земли, а богатырской -чужаки, которые хоть раз с нею сталкивались. Помнят они, долго помнят, что может случиться с захватчиком возле одинокого дерева в степи.

На заставе воины живут, конечно. Живут всю свою жизнь, сколько там им отпущено. редко кто из них уходит отсюда седым стариком. Трудно здесь состариться.

Дерево сажают сами воины, когда выбирают место для заставы. Годы, пока оно не вырастет, дерево заменяет высоченный составной шест с небольшими поперечинками, в ладонь шириной. Сверху воин степь осматривает, чтобы заранее увидеть приближение вражьей орды. Только у хорошей дюжины -именно столько их на заставе — так дело поставлено, что шест у них для проформы, а дерево – для тени и красоты, чтобы листьев шелест о родимой стороне шептал, да сердце гладил. Два из дюжины, самые шустрые и быстрые, самые сообразительные да удачливые, почти все время проводят в охотах, рыбалках и заготовках вокруг да около заставы.

Удалятся подале — да и вернутся поближе. Они заезжают на торжища, останавливаются у колодцев, заезжают в гостевые дома. Говорят не очень много, в основном балагурят, а слушают внимательно. Если вдруг узнают, что где-то в отдалении собирают рекрутов, или сразу много коней купили, или стали заготавливать непривычно много ракиты или лещины, то могут отправиться поближе к тем местам, поохотиться да проверить сведения. Потому не нужно воинам лазить на шест или на дерево, чтобы вглядываться в небокрай степной до рези в глазах.

Хватает им внизу дел, траву вытаптывать. На заре поднимаются они — и до заката проводят день в воинских упражнениях. Стреляют из лука, сражаются на любых клинках, палках, с голыми руками. Играют в прятки в степи. Бегут за небокрай и обратно, а на плече – мешок с землей. И все воинские упражнения у них не такие, как у обычных бойцов. Где это видано: стрелять из лука с завязанными глазами, со связанными за спиной руками, будучи атакуемым тремя противниками. Метать нож на звук, на хлопок, на шорох. Брать на голову мишень для стрел. Никто не утешал их, валившихся на закате с ног, никто не залечивал тысячи царапин, ссадин и синяков на их руках, локтях, коленях, лицах. Отлежавшись малое время под деревом, поднимались они готовить ужин для дюжины, если возвращалась двойка добытчиков, с провиантом и сучьями для костра. А если не было двойки, что нередко случалось, то грызли сухари и запивали водой из колодца, вырытого в их землянке. Но о землянке — особо. Придется вернуться еще назад, к истокам застав.

Изнывала земля наша от летучих набегов степных грабителей. Всегда вдруг, не успели оглянуться — они уже на околице. Воюй не воюй — это вопрос быть ли тебе живу. А они старались никого не убивать, и все не забирали, подлецы! Давали нам жить, чтобы еще и еще возвращаться и грабить. И девок еще угоняли.

Это однажды на пользу пошло всей нашей земле. Очень одна девка хорошо нам всем помогла. А и это — отдельный рассказ.

Нашелся один ведун, который и воином был неплохим. Решил этот ведун построить охоронную цепь, сквозь которую летучая вражая конница не проскочит. Собрал несколько еще ведунов, разных, степных, лесных, болотных. И набрал совсем молодых воинов по поселениям. Сам ходил и высматривал. Одиннадцать их было, первых заставщиков. Отправились в окраинные земли и стали по степи искать особенные места, сильными их называли. У сильного места есть примета, выход силы, как говорит ведун безымянный. Каждый видел посреди степи, вдали от всех и всяческих гор огромные серые каменюки, размером с хороший сарай. Он говорил, ведун, что там, где такой валун находится, бьет силовой родник. Бьет-бьет, да камень наверх и выбьет. А сами камни называл кусками сердца Матери-Земли. Силовой ток, баит, от сердца каменюку отрывает — и пошел наверх толкать.

Так вот, нашли первый камень (дерево с ним рядом оказалось, высокая сосна) и два рядом с ним, вдоль граничной линии. Дальше сделали вот что: вырыли вначале под камнем землянку, а от нее стали рыть отнорки, подземные коридоры в сторону двух соседних камней. Рыли страшно быстро, но скрытно. Никто из окрестных жителей ничего и не проведал. Просто в короткое время пропали две балки в степи по соседству с камнем.

Тем временем главный ведун нашел еще двадцать две души и привел к соседним камням. С каждой одиннадцадкой оставался один из ведунов. Все делали так же: землянка и коридоры. Вскорости соединились подземные ходы, объединились три заставы — и принялись готовиться к будущим боям, да двойки по степи распустили, сведения собирать.

Главный ведун снова отправился за молодыми воинами, но тут посыпались неудача за неудачей. То коридоры не сошлись и двух воинов насмерть завалило. То двоица пропала с одной заставы, да так, что и поныне неведомо, кто их прибрал. Один молодой попал стрелою другому в глаз во время учебы, насмерть. И венцом бед стало первое нападение большого отряда степных конников на первую заставу.

Двойка разузнала все вовремя. Среди ночи они прискакали вдвоем на коне (так было на каждой заставе: один конь для всех, в основном, использовался двойкой). Сведения были просты. Большой отряд, чуть ли не пять сотен клинков, движется по степи с восхода. Идут издалека, чужие, грабить будут дочиста, будут и убивать, где-то они пересеклись с дружиной и получили по сопатке. А теперь сведут счеты с гречкосеями. Двоица везде, где побывала, распространила слухи о том, что сильная застава охороны расположена под высокой сосной, теперь можно не сомневаться, что захватчики не проскочат мимо. Их разведчик аж брагой поперхнулся, когда подслушал о новой заставе.

Сейчас же были посланы молодые на соседние заставы, строжайше велено на подмогу было бежать скрытно, подземным ходом. Оставшиеся готовились ко встрече.

Пришел и рассвет. Красиво перли захватчики! Неслись плотно, как табун неоседланных лошадей, бок к боку, шея на круп. Не успело облако на небокрае обозначить их приближение — как уже и сами пожаловали. Собранные, молчат, ни крика. Подлетели к сосне, обтекли ее лошадиными телами, окружили. Стали недоуменно оглядываться: где же застава, которую нельзя было в тылу оставлять? Вдруг, как тихо стало, слышат: голос, поет что-то, над головой. Смотрят — что за ерунда! Не было никого на сосне, как подъезжали — и вдруг сидит на средних ветках замухрышка в замызганном одеянии, напевает, да еще на чем-то со струнами наигрывает. Слезай, говорят, мы тебе вопросы задавать будем. — так вы ж меня мучить станете? — Нет, только спросим. — Спрашивайте, мне и так хорошо вас слыхать? — Слезай! — Нет. — А где здесь отряд защитников, застава? — Я и есть застава, моя очередь родной край охоронять.

Тут пришлые мало что с коней не посыпались от смеха. И верхний ну с ними смеяться. Они замолчали и спрашивают: Ты чего смеешься? — Да вот, смешно: сидят мертвецы на конях и хохочут. Чудо! Тут они малость осерчали — и принялись стрелами его осыпать. Стреляют, стреляют, а этот замухрышка наверху -знай себе уворачивается, словно они дети малые. И смеется! Тогда пяток самых ярых с коней послезали — и полезли наверх, струсить эту обезьяну. Что там наверху было — никто не разобрал, только повисла вся пятерка на ветках сосновых недвижно. И кровь стала литься сверху. Не поумнели захватчики, еще две пятерки на ветках дали развесить, пока не рассвирепели страшно и не стали поджигать сосну эту. Тут вдруг стрелы со степи полетели. Немного, пару десятков, но столько мертвецов и добавилось к тем, которые уже на ветках висели. Тут один кричит, что увидел, что видит пластунов-стрелков. И погнал своего коня в ту сторону, а с ним — еще пара десятков поскакала. Посреди гладкой степи ниоткуда выскочил воин, зарезал глазастого, отобрал его коня — и полетел прочь. Остальные — за ним, но тут еще несколько невидимок из травы поднялись — и постреляли всех до одного, только лошади без всадников трусили по степи да пастись прилаживались.

Захватчики все же не дети малые были, взяли себя в руки, нашелся командир, стал отдавать команды. Часть всадников спешилась и стала возиться под деревом с хворостом и сухой травой, часть других выстроилась — и под прикрытием своих лошадок стала приближаться к тем стрелкам, что были в степи. Те, кстати, снова растворились в травах. И еще одна часть всадников была готова придти на помощь либо тем, что под деревом, либо другим, что перли на степных.

Но вышло по-третьему. Вдруг из-под камня вылезло два десятка бойцов — и принялись крушить всех подряд, чем попало. Такие верткие, такие шустрые, пока первого положили, половины отряда захватчиков уже и в живых-то не было. А эти, которые из-под камня выскочили, знай себе машут своими палками да мечут ножи и стрелы пускают. Некоторые стрелы прилетали с сосны, их тот шутник пускал. Что ни стрела — то мертвое тело валится коням под копыта.

Оглянулся главный захватчиков, смотрит — под сосною только трупы. А те его воины, что крались в степь за невидимыми стрелками, пропали бесследно. И скорее всего — тоже лежат в травах мертвыми.

И защитников заставы лежало не менее полутора десятков без движения. Отряд захватчиков насчитывал еще не менее сотни. И решил тогда главный захватчиков мудро: скомандовал своим отходить

Только было поздно: кольцом поднимался дым вокруг сосны, невидимки скорей всего подожгли траву, чтобы не выпустить никого из-под дерева.

Захватчики жались к дереву, надеясь уцелеть, ведь вокруг него трава не росла и гореть было нечему. Дальнейшие события от всех глаз надежно укрыл густой белесый дым. Наутро, когда стало возможно подойти к сосне, которая стояла все же с подпалинами, то все пространство вокруг нее было завалено людскими и конскими трупами. Ни одно тело защитников не было найдено. Позже кое-где в степи появились холмики с безымянными камнями.

А грабительские отряды с тех пор больше не рисковали нападать на богатырские заставы. Совершали попытки проскочить по-тихому, а если видели, что охоронники их обнаружили, то тикали в степь без оглядки.

Сложили головы в той неравной и непростой схватке несколько молодых воинов и один из ведунов приглашенных соседей. Но полоса бед и неудач прекратилась. Уверовали в свои силы бойцы, успокоились поэтому и ведуны. Работа их отныне упростилась: искать пополнение, чтобы не опустели заставы богатырские, чтобы снова, как встарь, и как всегда будет, выучка и мастерство, сотнями потов и страданий оплаченные, заменяли собой пышное снаряжение да особых мастеров оружие.

Говорят, что богатыри с застав могут своим волосом удушить противника. Об этом судить не станем.

Но знаем точно: порою вся наша земля висит на их волоске.

ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ СООРУЖЕНИЯ

В нашей земле не счесть городов, но нет ни одного города-крепости. То ли нынешнее людское племя разленилось, то ли у наших правителей против наших врагов — секретные уловки да приемы. Трудно сказать наверняка.

Ведь были времена, еще при старой империи, когда немало красовалось высоких да белых башен. Это теперь ближайший белокаменный кремель — аж на Ольге. А в те времена — не меньше десятка огромных градов за высокими белыми стенами и многоглавыми казематами красовались над степью до самых до облаков. Издалека было видно славу их.

Устроены они были серьезно и правильно. Вначале, когда приближался путник к городу, стена белая все росла и росла, покуда не перекрывала весь окоем и полнеба. Затем путник обнаруживал, что город окружен широким рвом. Да что там рвом -настоящий канал был прорыт вокруг каждого из великих городов. Широкий, в полтора полета стрелы, полный зеленоватой воды, добытой из-под земли, если не текла рядом река. Подземною водою постоянно канал пополнялся, чтобы глубина позволяла упавшему вражескому воину беспрепятственно утонуть.

И если кто сейчас скажет, что мог враг выплыть, то прежде стоит вспомнить, насколько тяжелы были боевые доспехи в те давние времена. Все же не так было много таких славных оружейных кузнецов-мастеров, как, например, рыжий Скропель из Любеча. Этот-то так отменно умеет проковывать легкий и прочный панцыр, так тонко выплетает невесомую кольчужинку, что в них и слабый духом воин не утонет.

А уж как наколдовывает Скропель своим молотом клинки, которые изгибаются вдвое, да не лопаются и в бою иной шелом разрезают, вместе с черепушкой, что внутри прячется. а и как разрисовывает он клинки свои да панцыры! волками да пардусами, лилиями да барвинками обвивает гудкой клинок, и так тонок его рисунок, железными колычками набитый, что видно его только тогда, когда клинок против солнца повернут. ну, Скропель не только ковать мастер, он еще и горелку отменную выгоняет из ржички, но об этом – отдельный рассказ.

И все же — в старое время основательные люди нашу землю обустраивали! Хоть и не было надежды у закованного в плохо вытонченную броню врага выплыть — те, кто защиту городу собирал, подумали о тех ловких, кто из воды выберется. Берега у канала, что вокруг крепостных стен обвивался, были полностью отвесными, ведь на самом деле не канал это был, а ров защитный.

В отвесную земляную стену рва были намертво врыты заостренные бревна, под косым углом наклоненные вниз, к воде, и на полтора конских корпуса высунутые из стены. И врыты они были на расстоянии двух людских ростов над уровнем воды.

Бывало, вдруг свой упадет в ров с водою, случайно. Так для этого случая на вершине стены была укреплена стрела дубовая, с веревкою крепкою. С этой стрелы спускали до воды веревку, упавший хватался за нее — и вытягивали.

Говорят, как-то одна баба упала туда — а там скелетов во вражьем железе — не счесть. Пока ее достали — она дар речи и потеряла. Если бы к Антонию Благому не свозили ее, так немой и осталась бы навеки. Ну а Старой глянул на нее строго — да как гаркнет: ты чего это не здороваешься, пигалица? А та: ой, здрав буди, дедушка! Потом в обморок — бряк. Ее отлили и увели, уже она, после, как повыла вдоволь да поплакала — опять разговаривала, такой болтушкой стала, никто ее долго не выдерживал.

Через ров наведены мосты, числом четыре, по сторонам света. Ров широченный, мост высоченный, но перед самой стеной, за десять лошадей, -цепной подъемный мост, за которым -ворота в город. Четверо ворот, четыре цепных моста.

Но ежели кто решил, что опустив цепной мост и прорубив ворота, уже в городе окажется, чтобы огнем да железом куражить — как бы не так. В ворота входишь — ан перед тобою снова стена, вторая.

И ворота в ней – не здесь, нужно поворотить вправо и проехать между двух стен, откуда, если ты враг, польется смола горячая и кипяток, посыплются стрелы острые, бревна да камни. Узко между стенами, только двум повозкам разминуться.

За вторыми воротами – опять стена, повороти налево, да поезжай снова между двух стен в опасной узости — до третьих ворот. А ворота тоже непростые, кованое железо, да не висят на петлях, а поднимаются и опускаются на цепях. А когда опускаются — край на полроста людского в землю уходит. Не было случая, чтобы враги ворота в наших крепостях сносили.

Над каждыми воротами возвышается воротная башня. Огромная, высоченная, триярусная. Каждый из ее трех ярусов используется для разных дел. Нижний, большая каменная камера над самой воротной пластиной. В нем спрятаны вороты для поднятия ворот, а в самой первой башне -еще и для подъема моста. Они из дуба, окованы железом, намертво замурованы в каменные перекрытия башни. Воротная пластина подвешена на цепи в трех точках, где откованы мощные проушины, за которые закреплена цепь. Каждое звено цепи — с руку толщиной.

Мастера, обустраивавшие воротную механику, продумали две возможности взаимодействия подъема-спуска ворот и моста. Одна возможность – когда используется три общих отрезка цепей, поскольку стрела моста закреплена также в трех точках. Тогда неимоверная тяжесть ворот и моста уравновешивают друг друга — и даже ребенок справится с тем, чтобы открыть ворота и опустить мост, или наоборот -опустить железную пластину ворот и поднять мост, наглухо перекрывая вход в город.

Мастера древности не были бы мастерами, если бы они не предусмотрели возможность независимого открывания-закрывания ворот и подъема- спуска моста. Отдельно поднять ворота или мост очень тяжело, с этим справляются десять отборных воинов, которые используют хитроумные вороты, созданные мастерами, чтобы уменьшить вес ворот и стрелы моста.

Следующий уровень занимают лучники. На этот уровень ведут лестницы из пристенных галерей, вдоль которых расположены бойницы для лучников, на втором уровне -также бойницы, выходящие на три стороны башни. Одновременно могут стрелять три десятка лучников. Здесь же хранятся запасы стрел для башенных и галерейных лучников.

Галереи бойниц опоясывают всю наружную городскую стену. Общая высота стены — десять людских ростов. Вдоль стены тянутся два уровня галерей, на высоте трех и семи ростов. Во время обороны стены одновременно могут стрелять две тысячи лучников.

Третий уровень башни соединен с верхом стены и представляет собой единый пояс тяжелой обороны. Здесь расположены опрокидывающиеся выносные котлы для смолы и кипящего масла, а также легкие катапульты, которые способны метнуть заостренное бревно на расстояние двух летов стрелы лучника. К острию бревна может крепиться глиняная капсула с земляным маслом, она при попадании в цель загорается и горит трудногасимым пламенем.

Дорога между стенами замощена большими каменными плитами. Некоторые из них прикрывают ловчие ямы. Когда начинается штурм, защитники города освобождают это плиты от стопоров. Если штурмующие прорываются и идут между стен, то каждая третья плита у них под ногами опрокидывается. А внизу — острые колья.

Кроме того, если враг прорвался под башней и идет ко вторым воротам, с верхушек двух стен на него сыплется дождь стрел, льются кипящие масло и смола, валятся огромные камни.

В обычном имперском городе-крепости было тройное кольцо стен. Внутри последнего, третьего, стенового пояса, располагались тяжелые катапульты, которые метали огромные куски скал, базальтовых или гранитных, по высокой дуге на основные силы осаждающих крепость войск

Говорят, однажды запущенный такою катапультою осколок белой скалы ударил в толпу лучников, подпрыгнул, и покатился по склону, покрытому воинами, подскакивая. Пять сотен воинов вражьих полегло под этим камнем.

Даже если враг прорвется за тройное кольцо, легкой добычи ему не видать. Во время осады жители прячутся в поместительные подземные казематы, а их дома занимают воины-защитники. И стоят до последней стрелы, до последней капли черми.

Однако никто не может рассказать случаев успешного захвата старых имперских крепостей. Защита их была продумана до последней мелочи.

Но погубила империю внутренняя распря. И, само собой, — старость. Ведь не только люди старятся и дряхлеют. То же бывает и с державами, и с народами.

Кто из нас не помнит с детства бабкины сказки об утланах-всемогущих? Были они каждый как два человека ростом, глаза у них у всех были зеленые, а волосы — чермно-русые. Женщины утланов были ведуньями, а мужи — великими воинами. Их города-до-неба, со стенами из горного хрусталя, их чудные ручные звери, похожие на жаб, змей и ящериц, только огромные, как холм.

Говорят, что некоторые из этих чудо-жаб могли летать и плевать огнем, а на спине, между парой крыльев, размером с паруса на большой скихье, сидели их хозяева, огромные утланы и черной железной палицей правили своими огневыми жабами. Весь свет боялся утланов, никто не мог сравниться с ними в воинском умении, оружии и силе.

Жили утланы на великой реке, которая текла из полуденных земель в полуночные. В месте, где река эта впадала в море-океан, стоял остров утланов. Его подошва облизывала зеленая вода великой реки, а вершины гор на острове задевали облака в синем небе.

Весь остров был одним великим городом-крепостью, дивно-красивым, с жемчужными стенами до небес, с башнями до звезд. Крепость была неприступна, никто и никогда не решался ее атаковать. Какая была картина, когда вечером солнце садилось за водяной небокрай, заливало краевид желто-желтым, и в этом желтом, словно в пенистом меду, сновали в небе крылатые жабы.

Но однажды ночью на острове загорелись и расплавились горы, а затем остров был проглочен водою. И ни одна жаба не ушла от общей судьбы. Ни один утлан. Бабка говорила, что вышло это от великой усталости Небесного Отца от непобедимых утлан. Он-то всем народам, великим и малым открывает жизнь и показывает путь к себе. Да не все к нему отправляются. Утланы — не захотели быть с Небесным Отцом. И оказались на дне морском.

А жаль! Хотелось бы прокатиться на крылатой жабе. Впрочем, и на крепость их великую хорошо бы взглянуть. Ведь теперь уже нет великих крепостей. Мы иногда натыкаемся на развалины в зарослях при холмах, в лесах и у старых дорог. Но сами крепостей не строим.

Жизнь наша отличается от той, которой жили наши далекие пращуры. На землей нашей, свободной и щедротравной расплодились огромные табуны быстрых лошадей и верблюдов, у каждого из нас есть теперь не одна лошадь. Отправляясь в дальний путь, мы движемся каждый на трех лошадках, одна везет поклажу, а другая бежит налегке, чтобы сменить ту, что везет всадника. Мы путешествуем отрядами, давая защиту друг другу от случайных дорожных разбойников. Мы очень быстро попадаем из одной местности в другую, и эта наша способность наложила отпечаток на всю нашу жизнь.

Никто больше не надевает тяжеленный доспех, пытаясь защитить себя от удара стрелою или клинком. Во-первых, искусство лучников и пращников растет, теперь редкий из них станет лупить стрелою или битком в панцыр. Ударят в зазор между пластинами, в незащищенное сочленение, а то и в коня, чтобы он сбросил всадника, которого легко будет добить. Поэтому наша защита теперь тоже изменилась.

Кузнецы по-прежнему куют нам доспех, но они научились делать ковкое железо, которое позволяет делать очень тонкие и потому легкие панцыры и кольчуги. Это — от случайной стрелы, от скользящего удара клинком.

А все остальное мы стараемся пустить мимо себя. Мы достигли настоящих высот в искусстве уклонения от ударов, в искусстве парирования ударов любыми подручными предметами. Мы не боимся теперь защищаться палкой от огромного меча. Напротив, чем огромнее меч — тем ловчее выходит защитить себя палкой.

Мы стали быстрыми.

И мысли наши текут теперь иначе. Мы научились мгновенно принимать решения и так же быстро их воплощать. Наша жизнь летит на крыльях, мы молоды и удачливы. И мы не строим крепостей, у нас нет времени сидеть в этих крепостях и дряхлеть, как одряхлели и рассыпались в прах имперцы.

Наши военные поселения выглядят совершенно иначе, чем имперские. Наши души полны уважения к достижениям империи. Но у нас — иной жребий.

Мы не строим то, что нуждается в обороне. Наш путь — укрытность, тайна-украйна. В лесах, в заросших лещиной и верболозом балках мы устраиваем наши крыевки, наши украйки, наши захороны.

Они нужны нам только для того, чтобы в самую острую минутку спрятать детей, стариков и майно. Длительно хранить — они не приспособлены, да мы в наши дни и не храним длительно.

Хлопцы хвалились, что выкапывали на развалинах имперских справные чоботы, свитки, об оружии и доспехах речи нет. Кое-кто натыкался на зерно, на бочонки с медами, на крынки с горелкой. Зерно посеяли, оно хорошо взошло, и был щедрый урожай. Но хлеб из той муки, что из того зерна, горчил, говорят. Все же, годов прошло больше, чем много.

Первыми делать деревные ухраинки придумали в палеси. Тратили на строительство несколько лет, но зато потом пользовались невозбранно ухраинкой столько, пока живы были люди в этом лесу.

Как делается лесовая ухраинка? Хорошо, если деды-прадеды выбрали делянку в густом лесу и сделали ее еще гуще. Но леса наши дремучи настолько, что нужно лишь хорошо поискать. В самой дреми беспросветной находится такое место, что не просматривается ни с какой стороны. И из-за густоты дерев, и из-за складки местности. Лес нужно выбирать смешанный, где сосенок да елок в два раза больше, чем буков и грабов. Роща из лиственных дерев должна быть внутри хвойного полеса.

На высоте трех-четырех ростов все деревья нужно спилить. Ровно, чтобы легче было бы потом на этой высоте городить ухраинку. Вначале с опорой на торцы срубленных дерев настилается настил из бревен. Потом на этом настиле складывается сруб. Кроется досками, мхом и хвоею. В одной из удобных частей настила выпиливается отверстие, откуда на веревках спускается подъемник, для людей и грузов. Когда ухраинка сделана, она оставляется на несколько годов без использования, только под присмотром. Она теряет свои очертания, обрастает свежими кронами дерев, на которых покоится, совершенно пропадает из виду.

Теперь она готова для использования. Можно держать там излишек зерна, ценное майно, можно укрыться всем поселением от нападающих. самым важным теперь является соблюдение осторожности. В ухраинке всегда должны дежурить охоронцы. Кто бы ни шел к ухраинке, должен прятать свои следы. Хорошо, если неподалеку протекает лесная речушка, по ней чтобы подойти, не оставляя никаких следов.

Ухраинки лесные очень надежны. Никто не приведет случай, чтобы кто когда нашел ухраинку. Если вдруг перебьют всех в поселении, то может ухраинка превратиться в укладинку, хоть укладинки по-другому делаются. Если ухраинка особо не закрыта, в ней имеются многочисленные отверстия для циркуляции воздуха, потому охоронцы должны быть, чтобы ни зверь лесной, ни птица не посягали на ухороняемое майно. А вот укладинки -напротив, делаются сундуками, в которые сквозь толстые бревенчатые стены, наглухо закрытые, не пробьется никто, ни зверь, ни человек. И только те, кто ладил укладинку, знают, в каком именно месте можно, хоть и с большими трудами, но пробиться внутрь. Укладинку обычно ладят на много годов вперед, на случай страшного неурожая или вражьего разора.

Совсем по-другому устраивают свои ухоронки в Подлой Степи. Там подходящим местом является балка или склон холма, поросший густой лещиной. Посреди зарослей лещины начинают рыть ход под холм. Вынутую землю вывозят возами, накрыв свеженарезанными лещинными тычками, в пойму речушки, которая неизбежна в любой долине Подлой Степи, или в балке. Землю рассыпают в заболоченных пойменных частях, со временем в этих местах можно накопать самых лучших червей для наживки на крючок, чтобы поймать в речушке изрядную плотвичку, оставить ее на крючке и выудить хорошего сома. Еще через время (через поколение, примерно) землю с этих участков снова грузят на возы и разбрасывают в огороде, чтобы в течение нескольких лет получать тройной урожай огородины.

Для тех, кто не понимает жизни в Подлой Степи, объясню: земля здесь не очень плодородна, она покрыто тоненьким, в полладони, слоем темносерого лесса, а дальше начинается плотнейшая глина, зеленая и бурая. Оттого так важно обогащать глину в речной грязи. Вначале глина становится глеем, а затем сереет и готова плодоносить.

Но оттого же, отчего плохо гречкосею в Подлой Степи, хорошо там военному стратегу. Наблюдатели на вершинах валов занимают свои позиции -и начинается подготовка лучших в мире укрытий. Для рытья тоннелей и пустот в плотной глине здесь изобрели специальный инструмент, лопату, у которой штык закреплен поперек ручки.

А может — и не изобрели, может — скопировали. Ведь говорили люди, что далеко за восходом живут люди с лицами темного цвета и дивного вида, и у них вся их плодородная земля обрабатывается инструментом такого вида. Может, и так.

Но ходы и комнаты с помощью такой лопаты роют споро и скоро, только успевай глину увозить, да гляди на вершинах в оба. Если кто чужой увидит рытье — почитай, даром трудятся все поселяне! Не отстанут, разведают все до конца, а потом сделают налет, да с хорошим шумом издалека, чтобы побольше свезли всего в ухоронку, да прямо к ней и идут, с повозками и подручными силачами, большие грузы укладывать.

Конечно, ухоронки роют огромными и запутанными, в них достаточно ловушек, настороженных самострелов, ловчих ям и завалов. Но для того тати и берут с собой силачей, чтобы те прошли сеть коридоров и вывели их на главный склад. Оттуда же все забирают подчистую. Правда, они того не знают, и до сих пор не узнали, что главного склада не бывает.

Все, что прячется в ухоронку, разделяется на 5 — 7 частей, которые распределяются в соответствующее число мест в разных сторонах ухоронки, которая имеет всегда несколько уровней коридоров, изолированных один от другого. Только случайно можно обнаружить точки перехода.

В ухоронках люди не живут, и пользуются ими крайне осторожно, чтобы не выдать их местоположение.

Но бывали случаи, правда, очень и очень редкие, когда поселяне выдавали чужим свою ухоронку. Обычно там бывал замешан мотив мести или ненависти, или зависти к другу детских игр, который со временем стал пользоваться большим авторитетом у соседей и у поселян, к его словам стали прислушиваться, и постепенно становилось понятно, что когда-то ему стоять одной ногой в човне на перекате.

И начинала расти в груди у бывшего друга-приятеля большая и мерзкая жаба. Вот эта жаба порой приводила в Подлой Степи к появлению предателей своего рода-племени,

В одной из старинных повестей, которую сказывала бабка из Палеси, говорится о старике из Подлой Степи, который выдал ухоронку своего рода, со всеми уровнями и отнорками, с одним условием: отряд из Тавриды не должен был оставить ни одного из его соплеменников в живых.

И вышло так. И пограбили, и порезали всех, от мала до велика. Спросили у него перед уходом: ты с нами? А тот: идите, я здесь буду. Мне здесь всего хватит, на одного-то, а еще кто мне ни к чему. Так и поехали те. А этого с тех пор никто не видел, ровно сгинул со свету человек.

Иной раз заезжаешь в поселение, с виду покинутое, но чутье подсказывает – здесь живет кто-то. Один из домов не так покосился, на соломенной крыше свежие заплаты, в заводи плавают утки, во дворе — свежие коровьи лепешки. Но — только в одном дворе. Конечно, бывает, что всех вырежут, останется кто-то. Но никогда так не бывало, чтобы кто остался один безвинно — и не примкнул к соседнему поселению. Перевали через холм — там люди, часть из них тебе родственники.

Но нет, не идет уцелевший к людям. Да и люди к нему не торопятся. Ведь люди все чувствуют. Да и — правда все равно вылезает. Живет до смерти выродок, а потом, как умрет, все равно остается один. Не идет к дальним перекатам, страшится подняться к небу и опуститься в глубины земли. Нет ему места, нет ему компании.

Так и скалится пустой череп в том месте, где Матушка-Смерть застала. . .

Жизнь не стоит на месте, чем длиннее история нашей земли, тем понятнее становится одна неоспоримая истина: главным козырем обороны является властитель, которому Отец Небесный даровал способность к дальнему думанию, ко вниманию к разным мелочам, к хорошей памяти и способности видеть насквозь мысли своих противников. При таком правителе не нужно строить никаких толстых стен, а без такого властителя строить мощные укрепления бесполезно.

Потому ли, а может, от иных мыслей, но стоит уже и в наше недоверчивое к новым идеям время город, внешне лишенный всех признаков оборонительных сооружений. Он не обнесен стеной, нет рва, нет ям, подъемного моста.

Он стоит на довольно высоком холме, расположенном в широкой петле правого берега глубокой и быстрой реки, позади него начинаются заболоченные леса Палеси, а напротив него, на левом берегу, до небокрая тянется язык Великой Степи.

Помимо холма в петле реки есть рядом с ним еще один холм, повыше первого. Вот на этих двух холмах и находится вся основная защита горожан. У реки — Детинец, где находится княжья дружина, княжий стол. Детинец обнесен высокой стеной и похож на маленькое подобие имперской крепости. Но рва все же нет.

Другой холм речется Балда-Гора. На нем всегда жили анахореты и отшельники. Невесть когда, никто не считал, стали эти почтенные люди рыть пещеры и устраивать себе и всем, кто приходил к ним, подземное служение небесным силам. Постепенно возникла очень развитая и разветвленная система тайных ходов, подземных храмов, жертвенников и хранилищ.

Балда-гора и укрывает в своем нутре мирных горожан. торговцев и мастеров-кустарей из примыкающей к горе подошвы, из кожевенной заводи. рыбарей из слободы, что тянется вдоль реки сколь видит глаз.

Деревянных дел мастеров, лесорубов, лесников, охотников Балда-Гора тоже принимает, но это не их место. Еще всех без разбору гречкосеев принимает подземная ухоронка, и всегда места остается более, чем довольно.

Мало того, говорят, что подземный ход тянется вниз по реке дальше, чем впадает она в другую, широкую, как море. И если нужно, то совершенно скрытно может весь городской люд перейти вот в какое отдаление от родного города.

Лесорубы, лесники, деревянных дел мастера, а также охотники, ягодники, грибники и прочий народ, что лесом кормится, в лесу и укрытие на крайний случай имеет.

Глубоко в лесной чаще, за полосою трясины и непроходимого бурелома, имеется посреди лесного озера прекрасный сухой остров, на котором выстроен небольшой людской поселок, охраняемый несколькими семьями. Сюда и бегут из города, охваченного пламенем, а он всегда бывает охвачен пламенем, если князь доводит дело до вражьей навалы.

Но нельзя рассказывать так отрывочно о хитроумной защите города, применяемой с очень давних времен.

Когда появляется враг, он обычно приходит с левого берега, даже если идет с запада. Правый берег для врага непроходим, потому он переправляется на левый в нижней по отношению к городу части. Затем идет по левому, степному, берегу.

Смотровые видят войско издалека, у города есть время подготовиться. По тревожному колокольному набату те, кто прячется в Балда-Горе, немедленно отправляются туда. Кому на остров на болоте – уходят в лес. Княжеские затворяются в Детинце и принимают на себя удар штурмующих. В Детинце можно довольно долго держать оборону. Но особенно долго держать ее не нужно.

Покуда воины Детинца держат оборону, посыльные доходят до нижних плавней, на слиянии рек находящихся. здесь расположены основные городские военные силы, десять сотен отборных конников.

Захватчики тем временем привлекаются богатством города, его брошенных домов и совершенно беспрепятственно грабят дома. И вдруг из Балда-Горы появляются всадники и нападают на них, неготовых, мыслями в собственной алчности и оставленных дома женах и детях, дары для которых они неспешно выбирают, бродя по домам города. Ни одна захожая орда не уходила из города живой и невредимой. Наоборот, после недолгого сопротивления они обычно сдавались. И начинался суд правый.

О ДЕРЕВЬЯХ

Ясень — дерево, которое прямо связывает человека с небесами. Он позволяет узнать будущее, но помогает только тем, кто искренен в своем желании узнать. Это дерево возрождения и обновления, копье с ясеневым древком является волшебным уже просто в силу того, что использован ясень.

Дерево ясеня очень широко применяется для изготовления защитных оберегов, обороняющих почти от любых вредоносных воздействий, вплоть до укусов ядовитых змей. Особая магия вызывается огнем, разожженным на ясеневых дровах. Дым такого костра священное курение, а сила, исходящая от огня, — благотворна и целебна.

Дуб является надежным защитником и помощником человека. Это сильное, но суровое дерево. Дуб хорошо воспринимает только здоровых людей. Дуб всегда отдает предпочтение воинам, борцам, сильным и здоровым людям.

Он врачует раны, полученные в бою, лечит души воинов, делится частичкой своего долголетия. Ветеранам, бывшим воинам, старикам он приносит большую пользу.

Березу называют деревом жизни. Связана с плодородием и исцеляющей магией, березовые ветви используются, чтобы наделить плодородностью не только землю, но и скот и молодоженов.

Из березового дерева делают колыбели для новорожденных. Она -защита против всех несчастий, как физических, так и духовных. Береза чрезвычайно полезна и весьма благоприятна в исцеляющих заклятиях, заклятиях, направленных на упрочение урожая.

Березовые ветви — готовый оберег, отгоняющий печали и хвори, оберегающий детей от болезней и бед.

Она нежна и сострадательна, обладает очень мягким, ласковым и в то же время сильным влиянием. В противоположность дубу к березе могут приходить глубоко больные, немощные люди.

Она облегчит страдания, поможет вернуть утраченные силы, легче перенести болезнь, ускорит излечение. Береза снимает усталость, отгоняет кошмарные сны. Возле нее надо жить, тогда она сможет исцелять.

Береза всегда отгонит злых духов.

ОДОЛЕНЬ-ТРАВА

Оберег, наполненный одолень-травой, ограждает от преград на пути и способствует благополучному достижению цели.

О ДУБАХ И СУХОТКЕ

Если поискать по дальним поселениям, то верно, найдутся еще в самых глухих и дальних Старые, что помнят сказание о дубах, бывших еще до сотворения мира.

В то время, когда не было ни земли, ни неба, а только одно синее море, среди этого моря стояло два дуба, а на дубах сидело два голубя; голуби спустились на дно моря, достали песку и камня, из которых и создались земля, небо и все небесные светила.

Есть еще предание о железном дубе, на котором держатся вода, огонь и земля, а корень его покоится у Отца Небесного за пазухой. Верят, что семена дуба прилетают по весне из Ирия.

Дуб, в который ударила молния, получает силу, какая бывает у весеннего дождя и громовой стрелки, что и мертвого поднять могут, если хватает воли у просителей.

Чтобы иметь лошадей в теле, следует класть в конюшне кусок дерева, разбитого громом. При первом весеннем громе нужно подпереть спиною дерево, тогда спина болеть не будет. Детей, страдающих сухоткою, кладут на некоторое время в раздвоенное дерево, потом трижды девять раз обходят с ними вокруг дерева и вешают на его ветвях детские сорочки. По возвращению домой купают их в воде, взятой из девяти рек или колодцев, и обсыпают золою из семи печей.

От лихорадки поселяне купаются в реках, лесных родниках и колодцах, а после купания вытираются чистою тряпицею и вешают ее на соседнее дерево или ракитов куст; вместо тряпицы вешают также рубашку или лоскут от своей одежды и оставляют их до тех пор, пока совсем не истлеют.

Смывая и стирая со своего тела недуг, поселянин снимает его с себя и вместе с тряпицею и сброшенной рубашкою передает кусту или дереву, веткам того небесного, райского древа, которое точит живую воду, исцеляющую все болезни.

Как истлевает оставленный лоскут или сорочка, так должна сгинуть и сама болезнь.

О ЗАГОВОРАХ

Внимательно вглядываемся мы в лицо Матери Сырой Земли. Не сводим глаз с Отца Небесного. И наши Предки не спят, следят за нами, их детьми, чтобы уберечь нас от того, от чего уберечь возможно.

О КОТЕ И ХИТРОМ МЫШОНКЕ

Большая печь была в центре хаты. В ней готовили пищу. Под ней жили мыши. Днем они прятались, а ночью вылезали в темноте и хозяйничали в печи, добираясь до хлеба и каши. Еды было вдоволь, хата – теплая. Чем не житье?

Но однажды утром в хате запахло котом. И это был не случайный запах: когда пришла ночь, множество беспечных мышей были схвачены когтистыми лапами. На следующее утро хозяева нахваливали кота, его угощали и баловали. А ночью все повторилось. Мыши посоветовались – и решили уходить. Хоть и зима, холодно, но – не ждать же, пока кот всех передушит.

Один мышонок решил, что он умнее всех.

— Идите-идите,- сказал он. – а я с котом договорюсь.

— Нельзя договориться с этим страшным врагом! – сказал седой старейшина.

— А кто пробовал?

И, как ни уговаривали его мыши, родня и приятели, уперся мышонок и остался.

Мыши с большими опасностями и трудами перебрались в общую комору поселян, где тоже был кот, но старый и ленивый. Он давно уже не ловил мышей. Разместился мышиный народ между мешков и бочек. Обустроились, успокоились.

Прошло время – и вспомнили об оставшемся мышонке. Две мышки сходили потихоньку в старую хату. Вернулись, рассказывают, как пришли, а мимо них как раз пробежал кот с хитрым мышонком в зубах. Послышалась похвала хозяйки, булькнуло наливаемое в миску кошачью молоко. Повернулись мышки уходить, а их окликает голос пойманного мышонка. И рассказал мышонок, что после ухода мышей хозяева стали говорить, что кот больше не нужен, раз нет мышей. И вот тогда мышонок договорился с котом, что по утрам кот будет относить его и показывать хозяйке, как добычу. Потом – отпускать, а назавтра – снова для виду ловить.

Когда мышки вернулись в комору и рассказали о ловкости мышонка, то все мыши стали славить его ум. Только старейшина сказал: и все же – коту верить нельзя. Но его никто не слушал.

Вскоре узнали мышки, что кот проглотил хитрого мышонка. То ли случайно, то ли с голоду – кто их, котов, поймет? Долго самые маленькие мышата спорили, что важнее: отвага и хитрость – или расчет и робость?

Пускай их спорят, им жить.

ОМЕЛА БЕЛАЯ

Символ бессмертия, возрождения. Несет богатство, плодородие, лечение и защиту. Ветви Омелы привязывают на рога скоту для обеспечения большого приплода и высоких удоев молока. Оберег с Омелой дает защиту небесных сил, защищает от самых тяжелых болезней. Омела — могучий оберег от злых чар, направленных на половые расстройства. Она не позволяет завистникам и злым колдунам разрушить семейное счастье.

О НАШЕЙ ЗЕМЛЕ, О ТРАВАХ И ДЕРЕВАХ

Мать Сыра Земля — она нас носит на своей груди. И лес, и травы степей, и нивы, и поселения — все на ней.

Она рождает всех существ земных, стонет от боли в бурю, гневается и улыбается под солнцем, даруя нам невиданные красоты. Она засыпает студеною зимою и пробуждается провеснем, она умирает, обожженная засухой и мором.

Точно к родной матери, прибегаем мы к ней во всякую пору своей жизни. Припадет богатырь к Сырой Земле — и преисполнится новых сил. Ударит в землю копьем — и она поглотит черную, ядовитую змиеву кровь, воротив жизни загубленным людям.

Кто не почитает Землю-Кормилицу, тому она, по словам Старых, не даст хлеба — не то что досыта, а и в впроголодь. Кто сыновьим поклоном не поклонится Матери Сырой Земле, на гроб того она ляжет не пухом легким, а тяжелым камнем. Кто не захватит с собою в дальний путь горсти родной земли — не увидит больше родины.

Земля и сама по себе -целебно средство: ею, смоченной в слюне, Старые заживляют раны, останавливают кровь, а также прикладывают к больной голове.

Мать Сыра Земля! Уйми ты всякую гадину нечистую от приворота и лихого дела! — говорят наши Старые при первом весеннем выгоне скотины на пастбища.

Пусть прикроет меня Мать Сыра Земля навеки, если я вру! -такая клятва священна и нерушима. Те, кто братается не на жизнь, а на смерть, смешивают кровь из разрезанных рук и дают друг другу по горсти земли: значит, отныне родство их вечно.

В стародавние годы находились такие ведуны, что умели сказать по горсти земли, взятой из-под левой ноги человека его судьбу.

Вынуть след у человека считается самым недобрым умыслом. Нашептать умеючи над этим вынутым следом — значит связать через Матушку-Землю волю того, чей след.

Матушка-Кормилица, Сыра Земля родимая, — отчитываются от такой напасти, -укрой меня от призора лютого, от всякого лиха нечаянного. Защити меня от глаза недоброго, от языка злобного, от навета бесовского. Слово мое крепко, как железо.

Семью печатями оно к тебе, Кормилица Мать Сыра Земля, припечатано — на многие дни, на долгие годы, на всю жизнь вековечную!

ОХОТА

Поднимались затемно. В каменных домах Детинца стояла мертвая тишина. Спали Кожевня и Подол, на камнях Чермной площади предутренний ветерок шуршал соломой. Брехали собаки во дворах у Стрижня. Серело, где-то там, на краю Степи, вылезало пузатое солнце. Но понятно было, что сегодня никто его не увидит, небо было подбито грязноватой овчиной облаков, с которых толку, что с козла, потому что и дождя не дают, и солнцу светить не позволят.

Серый день без теней ждал кучку безмолвных чермниг, по одному стягивавшихся к воротам, закрытым еще в это время. Ни смеха, ни разговоров. Каждый, подходивший тихо, здоровался и замирал в ожидании. Вся группа, достигнув количества в дюжину человек, прекратила вообще всякие движения, словно заснули мужики. Экипированы они были справно, но странно. По виду – охотники, кое у кого из них и длинные свертки, в которых угадывалось нечто, похожее на рогатину.

Но почти у каждого было плетеное лукошко для грибов, ягод или прочей какой тихой лесной добычи.

Подошел воротный старшой, глянул коротко и свистнул, подавая кому-то сигнал. Ворота громко заскрипели, открываясь. Заждавшаяся дюжина ловко выскользнула в приоткрывшуюся щель. Старшой долго смотрел им вслед из-под руки.

У Реки уже полностью рассвело. Цепочка молчаливых теней двинулась вдоль берега, против течения. Довольно быстро дошли они до леска, который соединялся еще с леском, потом – с лесом и уводил в основательные чащи. Туда и подалась братия в полном составе. Против всех законов природы в лесу оказалось слегка туманно. В этот день даже у реки не было тумана – и вот на. Но мужики не стали останавливаться и ждать, пока туман рассеется. Они разделились на две группы и принялись, по всему, искать грибные места. По грибы пришли, значит? А отчего мужики… И столько? Что, нестача баб и ребятишек? Ведь аккурат по ним задача. Ну, на вопросы они не отвечали, вообще вели себя тихо. Шарили глазами – и баста.

Потихоньку стало парить в лесу. Мужики, шуршавшие все своими палками, нарезанными с утра, еще на опушке, совсем запарились и притихли. Это было необычно. Никто не бахвалился найденными гигантами и красавцами белыми, их просто резали и отправляли в лукошки, довольно скоро наполнившиеся. Близок был полдень, в лесу начиналось типичное для этой погоды марево: пар и мелькание теней.

Приближался известный всем лесной ключ, можно было попить холоднейшей воды, обмыть лицо и посмотреть добычу. Любой из нас чует свежую воду и меняет свое поведение на более нетерпеливое, поддаваясь жажде. Чермниги повели себя по-иному. Они сосредоточились, внимательно оглядывались, ступали уж совсем неслышно, как лесные духи.

Их старания были вознаграждены. Неподалеку от ключа, бившего из-под березы, раздалось грозное ворчание. Лукошки дружно полетели в сторону, явились рогатины и колья. На поляну возле ключа вышли одновременно и мужики, и медведь, разъяренный количеством и наглостью чужих.

Дальнейшие события протекали довольно быстро, хотя и показались кое-кому продолжительными. Мужики окружили медведя, как стая псов. В полном молчании семеро принялись тыкать косолапого кольями, одновременно и быстро, дразня и выводя зверя из равновесия. Остальные держались здесь же, но ударов не наносили. Рассчитывая улучить момент и нанести смертельный удар. Вскоре так оно и вышло. Медведь разъярился, потерял всякую осторожность – и сразу четыре крепких рогатины вонзились в его бурый торс. Две из них медведь сломал, словно щепки, но оставшаяся пара его доконала. Разделали тушу здесь же, лапы и куски мяса из спины и боков закопали. Через две недели мясо превратится в лакомство. Тут же определили первую тройку сторожей, ведь пока мясо не дозреет в ямах, его нужно охранять. Несколько человек забрали грибы и медвежьи потроха и отправились домой, сообщить, что бабы с ребятишками снова могут идти в лес по грибы и ягоды, поскольку медведя взяли на рогач.

Еще один человек забрал лучшие куски мяса из убитого медведя, его сердце и голову. Один, никем не сопровождаемый он отправился в тайное место, где у чермнигов был устроен алтарь. Нужно было разобраться с духом убитого зверя. Им долго предстоит жить в этих лесах. Не дело, если они не станут друзьями всех убитых животных. Надо думать о завтрашнем дне. О детях, внуках.

В сумерках костерок весело трепетал над ключом. Глиняная обмазка на куске мяса над огнем, потемнела и треснула. Из трещины вкусно пахло жареным мясом. Небо над лесом расчистилось, выглянули звезды. Мужики рассказывали истории из времен империи, балагурили, жмурились сыто и довольно, как коты.

Что ж, иногда судьба улыбается.

О ЧЕСНОКЕ

Один из самых губительных видов оружия для борьбы со злыми духами. Упыри боятся чеснока. Наузы с зубчиками чеснока, сушеными перьями-листьями используются ведунами при общении с силами зла, чтобы остаться нетронутыми. Простых людей чеснок также оберегает от нежити.

Воинам, уходящим на войну давали оберег со смесью трав, растущих на родной стороне. Перед боем заварить щепотку этого травяного сбора и выпить для укрепления сил.

П

ПАСТУХ И ВОЛК

Один парень очень хотел быть пастухом. Повезло ему: он пастухом и стал. Пастух любил побродить, даже зимою, когда отара укрывалась в теплом загоне, бродил вокруг поселения, если не мела метель и не трещал мороз.

Пастух разговаривал со спящими зимними деревьями, со зверями и птицами. Получалось это у него.

Как-то встретился ему волк, разговорились. Оказался смышленый, хороший собеседник. Подружились они, встречались за рекой на лугу заснеженном каждый день — и все вели долгие беседы о дальнем и ближнем, о бывшем и не бывшем еще.

Но потом пришел провесень, лед на реке стал слаб, встречи прекратились. Потом снег сошел, показалась первая трава.

Вскоре пастух отправился с отарой на пастбище. В первую же ночь собаки подняли страшный шум. Пастух взял факел и клинок, пошел на шум. Оказалось, собаки загнали в балку волка, который зарезал ягненка и хотел его утащить.

Волк узнал пастуха, обрадовался, стал напоминать ему о зимних встречах и то, как интересно им было вдвоем.

— Да я узнал тебя, узнал, — спокойно сказал пастух, — но сегодня, я вижу, ты выбрал себе другого собеседника.

И убил волка.

ПЕС И ОТАРА

Однажды летом пастухи перегоняли большую отару овец с одного конца Степи на другой. Шли медленно, чтобы овцы успевали пастись. Пятерка собак помогала двум пастухам подгонять овец и охранять их по ночам на стоянках. Ягнята ужасно боялись собак и старались спрятаться внутрь комка овечьих тел.

Овцы постарше говорили им: не бойтесь, даже если собака и куснет иногда зазевавшуюся овцу, она все равно охраняет их и защищает от волков.

Как-то на рассвете поднялся страшный шум. Налетела большая и грозная волчья стая, больше десятка матерых зверей. И стали собаки с волками сражаться. И держали оборону, не подпуская зверей к отаре, пока не подоспели пастухи. Одного зверя убили, двух ранили, и стая сразу же исчезла.

После сражения собак с волками пропал один из ягнят. Все решили, что его зарезали волки и жалели ягненка.

— Видите, — говорили овцы, — даже несмотря на то, что собаки героически защищали нас от этих зверей, ваш друг пропал. Но теперь все будет в порядке. Говорят, волки сильно поранили одного нашего пса, бедняжку. Ближе к вечеру овцы устроили настоящее паломничество к месту, где зализывал раны героический пастушеский пес. Он лежал на брюхе, положив морду на лапы, и вяло помахивал хвостом, когда овцы благодарили его.

Неподалеку от пса сидел пастух и сдирал шкуру с какого-то маленького животного. Содрал, забросил освежеванную тушу на плечо, подхватил шкуру и голову и, подойдя к псу, сыпанул ему мясных обрезков. Пастух наклонился к псу и погладил его. Голова разделанного животного выпала у него из-под руки и ягнята увидели, куда делся их товарищ.

Пастух пошел к кострам, унося тушку ягненка. Пес торопливо пожирал влажные куски мяса. Он поднял голову и сказал остолбеневшим ягнятам:

— Не беспокойтесь, малыши, ваш черед нескоро.

А потом пес улыбался и задумчиво смотрел вслед удирающим к отаре ягнятам.

ПЕТРУШКА

Петрушка ограждает ведьм от вызванных ими злых сил. Может защитить и людей от тварей, созданных чьей-то злой волей. Защищает от сглаза и порчи.

ПИОН

Носимый на груди корень пиона помогает достичь достатка и душевного единения рода.

ПЛАКУН-ТРАВА, ДЕРБЕННИК ИВОЛИСТНЫЙ

Пользуется во всех украйках и поселениях уважением и страхом. Старые, сбирая плакун-траву в Купалин день, утреннею зарею, без всяких железных орудий выкапывают ее корень. Обладает удивительною силою: вызывает страх у нечистых, смиряет их и приводит в покорность. Выкапывают траву плакун с корнем. Произносят заговор, держа в руке корень, обращенный на восход: «Плакун, плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чисту полю, не разносись твой вой по синю морю. Будь ты страшен бесам, полубесам, ведьмам. Утопи их в слезах; а убегут от твоего позорища, замкни в ямы преисподние. Будь мое слово при тебе крепко и твердо. Век веком!»

Изготовленный из ее корня оберег, носимый на груди, отводит от человека порчу и сглаз.

ПЛАЧ

Войте, псы, завывайте! Ваше время пришло править поверженным градом. Прежде вас все пришли, кому право, кто должен взять мзду у побежденных.

Вот был Ветер, холодный и злобный, развеял он пепел в темных пределах, раздул головешки, что едва тлели – и догорели дома, и пошло по ветру все, что купцы накопили и спрятали в крепкие срубы, между бревен, все тайное имущество, меха и шелка, каменья и злато. Все пожрал Огонь, а Ветер развеял по всей земле.

Любо ли тебе, о Земле, быть засеянной не пшеницей и житом, а пылью златою? Дашь ли ты взойти этому семени?

О нет, говорит Земля, о нет. Злато во мне лишь хоронят.

До холодного Ветра был здесь жаркий Огонь, он всегда приходит за своей долей к поверженным. Сожрал Огонь Чермный Город, не разбирая, где дом охотника, а где рыболова. Поглотил купеческий ряд, со всеми ухоронками и тайными кладовыми. Стоял Огонь стеною до неба – и не было ночи, был только алого пламени сруб. Стоял хруст, и грохот, и гул. Взял свою долю Огонь, перед холодным Ветром.

А перед Огнем через Город прошли чужие люди в черном железе, дивной формы мечи, вместо шеломов – войлочные колпаки. Вместо комоней – верблюды. Прошли они Город насквозь, прошили, как камень прошивает воду пруда, как нож протыкает бересту. От прибрежных дворов, пустых еще с вечера, до вершины холма прошли. И оставляли они за собой – пустые дома, где не было больше ни охотника, ни рыболова. Взяли все, что нашли чужие в черном железе, припасы, одежду, скот и зерно. А пустые дома отдали Огню, ведь его доля всегда наступает вслед за чужими лихими в черном железе.

Но перед ними свою долю взяли те, кто решил убежать, подальше убежать от людей в черном железе, чужих и лихих, с верблюдами вместо комоней. Налетели они, свои, но смотревшие на Вотчину, как уже на чужбину, стали грабить дома, свои, как чужие, и чужие тоже грабили жестоко. А если не повезло хозяину, и оказался он у них на пути – то нет больше хозяина того, лежит опрокинутый, задрав к небу пустое лицо. А рядом лежит жена и дите. Так брали свое, как чужое те, кто уже отрешился душою.

Но прежде их – Князь взял свою долю, не золотыми, не мешками, а здоровыми мужиками. Кровью взял Князь свою долю, с каждого двора, где нашелся крепкий юноша, ушел в княжую рать вой молодой. Собрал свою долю Князь – и увел рать, а нас оставил на позор и разграбление.

И вот все взяли, каждый свое. Ночь висит над разграбленным градом. И смотрят Предки на наше пепелище, на наше позорище, смотрят и плачут, качают головами. Разве так мы защищали родную землю, когда наша была пора защищать? Разве так мы умирали, когда пришла пора умирать? Разве нашего Князя рать бросала родимые стены на поживу волкам? И не пришли ли последние дни?

Но не скроешь своих поступков ни от кого, преданная Земля, засеянная пеплом нашего Града, взойдет гневом и отмщением, никто не скроется от праведного суда. Каждый, кто взял долю от Града священного, изблюет ее в муках.

Ветер холодный – гореть тебе в жаркой пустыне, сохнуть – да так и не высохнуть, лететь над рекою, а не испить воды, вечно играть песком раскаленным.

Огонь – вечно тебе угасать в темной пещере, скудно питаться мокрой соломой, задыхаться и схлопываться под дождем.

Войско с востока, с верблюдами вместо комоней, в колпачках войлочных вместо шеломов. Вас трудно проклясть – пожелаешь вам вечно скитаться, но вы и так вечно в пути. Забудьте Родину, но и не помнит у вас ее никто. Желать вам поражения – но вы и так его потерпели, ведь ваш панический бег через Град наш священный начался не вчера. Вас не проклясть сильнее, чем Отец уже проклял вас. Вы рассеетесь подобно туману.

Вы, слабодушные предатели, соблазнившиеся имуществом своих вчерашних соседей, гнусные убийцы и насильники, что спрятались за общей бедой. Никогда вам не знать покоя, никогда не остановить свой бег. Ибо, стоит вам присесть или разжечь огонь, как вы услышите крики убитых вами сородичей, как увидите их лица и решите, что погоня снова нашла вас.

Бегите вечно – и пусть Земля горит у вас под ногами.

А ты, Князь, где теперь твоя Вотчина? Как зваться будешь, пресветлый? И кто теперь тебе отвесит поклон?

Войте, псы, завывайте, это ваша ночь, и ваша доля осталась во всем.

Под огромным черным шатром, под светом звезд, войте до восхода, ваше дело довыться до неба, чтобы каждый был проклят и каждый получил свое.

Войте, псы!

ПЛАЧ ПРЕДКОВ

О, небо, сомкнуто, безлунно, тёмно, разомкнися

О, тёмны облака, не скрывайте небеса, расстаньтеся

Где вы, звезды-утешницы, где вы, спутницы?

Где ты, Батюшко, Отец Великий, возвратися!

Не станет жена бродить в лугах неосторожно,

Не будет жена беду искать в Степи Великой!

Не поднимет никого с постели сонной,

Не пробудит никого от сна довечного,

Обойдет дальний луг стороною, обойдет,

Обойдет, Батюшко, обойдет, обойдет!

Отправится, Батюшко, луговой цвет собирать,

Васильковый, Ромашковый, Козодровый,

Да Птицесветлый, Розовый, Сон-Четный…

Побежит к волнам речным, войдет в чисту воду,

Станет приманивать красноперочек сребробоких.

Ой вы, красноперые пресветлые рыбки, чудны вы,

Ай, чудны вы, как день Великого Батюшки,

Чудны вы, как птицы в синем небе,

Как резвые антилопы во Степи, во густой траве,

Так и вы чудны, пречудесные.

Так и судьба мужа и жены пречудесна,

И дни их, возле быстрой воды пречистой,

Возле тенистого леса дремучего,

На глазах у буйнотравия степного огромного –

Преславны, премноги и прекрасны.

Как вспомнит жена приговор Отца Великого,

Как вспомнит его облик солнечный,

Как привидится ей свет глаз всеведущих,

Так и плачет-рыдает-убивается.

И быстрая волна чермно красится…

Как придет муж из лесу дремучего,

Как глянет на жилище опустелое,

Так и поймет сразу же, на берег бросится,

Искать жену свою, единую, что есть у него на всем свете.

Побежит, увидит, позовет, прижмет к сердцу.

Погладит по волосу потемневшему,

Глянет в лицо, боли полное – и заплачет-загрустит.

Ох, жено, ох, любимая, зачем же тебе такие муки злые?

Уж ты и любила меня, уж ты и ждала из лесу!

Уж ты и прибирала, красу наводила в жилище!

И угощала меня и пригощала и голубила и бавила!

За что ж тебе, мое сердце, столько боли и черми?

За что одна ты наказана, ведь я это за тобою не досмотрел!

Пусть бы лучше меня наказал Отец наш Небесный!

И долго, долго слезы льют, друг друг утешаючи.

И долго, долго стоят на быстрой рекою, малой волною играющей.

В прозрачной воде отражаются единой фигурою.

Это наши древние Предки, отец и мать человеческие.

Это любовь их прекрасная и красивая, та,что живет в каждой душе…

ПРИВОРОТНИЦА

Вы укройте-прикройте меня, сумерки, стражи ночи.

Укройте, не дайте прознать-узнать, где лодочка моя.

Лодочка моя, с веслами легкими, скользни в протоку камышовую.

Здравствуй, синь-озеро, здравствуй, тихая краса, гладкая вода.

Я вот по тихой воде скользну на лебеди-лодочке.

На лебеди-лодочке поплыву к дальнему берегу, в самую гущу верболоза.

А там, в самой гуще верболоза, во мраке ночи-полуночи

Горит на тихой гладкой воде сказочный цвет, бросая отблески.

А не белая то лилия засветилась в гуще веток розовых.

А не желтая кувшинка засияла в укромном укромчике.

То красная как чермь, розовая как червль, яркая, как зоря,

Расцвела на воде приворотница, не простой цвет, заговоренный.

Кто возьмет приворотницу за огненный стебель пекучий,

За пекучий стебель унесет поза синь-озеро,

Кто вынесет приворотницу в чисто поле, да устроит костер на раздорожии,

Кто не убоится ночных гостей, у костра их накормит-напоит,

Кто не пожалеет приворотницу бросить в пламя, в самый жар,

И при этом имя скажет, имя, кого хочет приворожить,

Так сразу и приворожится, да и никогда не отстанет,

Ни в радости, ни в горести, ни утром, ни ночью, ни на том свете,

Ни на этом.

Ни на том свете, ни на этом. и прикрой меня, ночь-подруженька,

Помоги мне добыть того, кто сердцу мил.

Помоги добраться неузнанной, не захваченной, не подстреленной.

Ни в капкан не пусти, ни в яму ловчую.

А я тебе подарю гостя страшного, отдам его, как добычу легкую.

Вот и синь-озеро, вот и заросли верболозовы.

Вот и гладка вода, вот и красный цвет, приворотница.

Выноси меня, лодочка, моя легкая, моя быстрая.

Унеси меня к дальнему берегу, на раздорожие.

Разожгу костер, не испугаюсь страшного гостя.

Не испугаюсь его, отдам его ноченьке, отдам, как обещала.

А алую приворотницу, чей стебель руку сжег до самых до косточек,

Брошу-швырну в самый жар, где и место ей.

И скажу твое имя, единственный, что люб и будешь мне суженым.

И сказала имя его, и пришла домой задворочками,

Светало над речкой быстрою, сверкало железо в большой степи.

Возвращалась из похода дружина княжая.

Где-то там и он, мой суженый, мой единственный, мой ряженный.

Ах, то не степь взлетела в полудень!

Ах, то не солнце упало на голову!

Это слово тяжелое в сердце вошло!

Это страшная весть убила меня.

Ах нет, не меня убила злая весть.

Она была про другую смерть.

Мой единственный, мой суженый!

Где найти мне тебя, где ты в поле полег!

Где остались глаза, и руки, и брови вразлет.

Где осталось сердце мое, где же сердце мое?

А темнело быстро в степи, ночь упала, как плат на голову.

Сидела я у костра и ждала, когда он появится.

Ведь он сюда придет, отовсюду его приворотница приведет.

И отныне, вечно, до моей до самой смерти.

Будет со мною мертвое любимого тело.

ПОВЕСТЬ О ЖИЗНИ ВОИНА

Рассказана одноглазым стариком мальчику, который один уцелел из своего рода, и записана в благодарность за то, что старик обучил мальчика грамоте

Слава тебе, Отец Наш Небесный, славен Ты будь, что создал нас, вовеки славен, что даешь нам Себя познать и спасаешь от глупости нашей. И вдвойне славен будь, что не даешь Предкам на дальних перекатах пошатнуться и обрушить устроенный Тобою мир.

Дай мне сил, чтобы ничего не забыть из рассказанного и выполнить клятву, которую дал я умирающему. Когда-то и я буду отходить к Предкам. Пусть же и со мной обойдутся так же, как я обхожусь.

Маленькое поселение располагалось между Сытниками и Плосичами. Стояло у небольшой речушки, на краю большого березового леса, несколько десятков дворов, огорожен каждый был наглухо, с общей крышей над хозяйственной частью двора, между задним крыльцом дома, хлевом и погребом.

Жили в поселении светловолосые крепкие люди, особого прозвища у них не было, обходились. Большой торговли не вели, растили рожь и пшеницу, пасли стада овец и коров, свиней. Держали коз. Огороды этого поселения могли принести ему славу. Но жители не выращивали больше овощей, чем им нужно было для еды. Были в каждом дворе и лошади.

Жители строго выдерживали годовой круг и почитали Предков и Отца Небесного. Мужчины в поселении были смолоду веселы и отчаянны, а в зрелости – степенны, рассудительны и трудолюбивы.

Женщины в молодости пели, веселились и устраивали хороводы, а выйдя замуж, все свое внимание и силы отдавали мужу и детям, своим работам да хлопотам. Голоса женского не было слышно в доме, только вечером, когда жена кормила детей ужином и укладывала спать, звенел ее смех, и звучали сказки да прибаутки.

Все было чинно – и оттого парни скучали в молодые годы. Им приходилось много работать, помогать своим родителям. Но эта работа не забирала всего времени, не поглощала их.

Оттого некоторые парни мечтали о том, чтобы попасть в войско, быть воином, повидать на своем веку дальние земли и иные народы. В поселении часто появлялись вербовщики. Однако, попасть в войско было непросто. Рекрут должен был быть подготовлен к воинской жизни, владеть клинком, проявлять отвагу, выносливость и иметь какое-никакое оружие, коня, теплую одежду и прочее, что может понадобиться человеку в пути далеком и богатом неожиданностями.

Впрочем, Старые благосклонно относились к стремлению молодых парней становиться воинами. Их мудрость различала в этом деле две положительные стороны: поселение, которое дает войску воинов, не будет разграблено, если войско будет проходить этими землями. Такой закон: никакой дани от данников чермью.

Кроме того, все мальчики готовились к воинской жизни, все они обучались приемам боя клинками, все они учились переносить тяготы и лишения воинской жизни. Все мальчики проходили инициацию: выходили с ножами на медведя. На удивление мало кто из них при этом получал увечия, а чтоб кто погиб – так этого вообще никто не помнил.

Но в войско уходили немногие, а остальные, закаленные, умелые и отчаянные, оставались в поселении. И это было очень хорошо.

В дни весеннего равноденствия появлялись в поселении вербовщики. Они размещались на постой в разные семьи, отдыхали и бродили по поселению и в округе, разнюхивали и разведывали положение дел. Потом они договаривались со Старыми о дне отбора в войска.

Обычно это был день при начале кветня. Матушка Земля уже знала, что зима отступила в свои полуночные пределы и потому каждое дерево, каждый стебелек, каждый листок рвался на свободу, к солнцу, к теплу, на свет. Деревья стремительно покрывались листвой, поляны и луга на глазах зеленели и курчавились травушкой-муравушкой. Появлялись торжествующие одуванчики. Мир наполнен был запахом жизни, голосом жизни.

Начинался праздник отбора воинов не с самого утра. Неспешно, под высоким уже солнцем, мужики огораживали выгон в центре поселения. Вокруг огорожи собирались жители. Здесь же были и парни, что принимали участие в отборе. Наконец появлялись вербовщики. И почти сразу – Старые, все семеро.

Несколько мгновений сдержанного гомона – и потом мужик из тех, что постарше, помогавший Старым управляться, объявлял имена парней, те выходили на выгон, вместе со своими лошадьми. Дальше начинались забавы.

Парней разбивали на пары – и они по сигналу вступали в противоборство, потом победители бились между собой. В конце определялся лучший, он получал от Старых клинок. После парням задавали скакать на лошадях в лес, где в определенном месте висела на дереве шкура козла. Победителем выходил тот, кто добирался обратно в круг первым и со шкурой. Победитель получал от Старых хорошее седло.

После этого вербовщики объявляли имена парней, которых они выбирали для воинской жизни. С этого момента праздник переходил во всеобщий пир, девки смелели и строили глазки тем парням, которые оставались в поселении, в каждом дворе, из которого уходил юноша в войско, был накрыт стол, меда лились рекой, угощение радовало щедростью и вкусом.

На столах можно было увидеть икру осетровую, белужью, севрюжью, стерляжью, щучью, линевую, рыбьи спинки – лососиные, белужьи, осетровые. Паровала в глиняных макотрах сборная уха. К ухе подавали тельное в виде кружков и полумесяцев, солнца и луны. Стояли миски с солеными огурцами, квашеной капустой, мочеными яблоками.

Было здесь и кислое молоко в деревянных чашках. Студени – петушиный, телячий, свиной. Жареная и печеная птица без счета – куры, утки, гуси. Были и бабьи выделки: почки телячьи, няня – фаршированный рубец, жареные поросята с мочеными яблоками, бараний бок с кашей.

Не в каждый год и не в каждом дворе на столах можно было видеть все указанное, но каждая семья стремилась удивить гостей изобилием и щедростью. Все это запивалось многолетними медами, квасом и настоянным березовым соком.

Обильный обед длился до предвечернего времени. Потом все разбредались по домам и отдыхали до темноты. Когда темнело, вспыхивали костры на опушке леса, за околицей. Было шумно и весело, пели частушки и песни, плясали и водили хороводы.

Старые были здесь и следили, чтобы хмельные воины не портили девок. Бытовала традиция напоить назначенных парней допьяна и закрыть в крепком амбаре до самого до рассвета, когда вербовщики будили их и тихо, без лишних прощаний, уводили прочь.

В год, когда из поселения уходил парнем тот одноглазый старик, который поведал эту повесть, на рассвете сеял теплый весенний дождь, все поселение спало, не брехнула собака, не заржал жеребец. Накануне, в состязании, парень показал себя самым лучшим, в войско увозил с собой он клинок, и седло, врученное Старыми, скрипело под ним.

Выехав за околицу, он не удержался, поворотился – и закричал: огого! За это тут же получил от вербовщика первый подзатыльник из великого множества подзатыльников, тычков и затрещин.

Всадники скакали под дождем и солнцем, при свете дня и в сумерках три дня и три ночи – и прибыли в войско, располагавшееся в большой долине при великой реке, впадающей в Чермное море. Здесь парней из поселка разлучили и определили их в разные тысячи.

Тысяцкий мельком глянул на парня, на клинок, на седло и назначил его в одну из сотен. В сотне его накормили и начали натаскивать. К парню приставлены были двое воинов, которые сменяли друг друга и немилосердно сражались с парнем различным нарочно затупленным оружием, которым трудно было убить человека, но легко было его изувечить и чрезвычайно легко было оставлять синяки и ссадины.

Довольно скоро, не прошло и полгода, парня стали считать справным воином и перевели его на общий режим подготовки. Долина, где стояло войско, была одним из мест мирного размещения. И войско регулярно меняло местонахождение.

В меньшей мере это делалось из-за вражеских лазутчиков, которых время от времени отлавливали поблизости. Более важной причиной считалась надобность воинам не закисать и не прилепляться к одному месту, отчего утрачивался боевой дух и готовность к самопожертвованию.

Старик вспоминал эти первые полгода в войске как самое лучшее время в его долгой жизни. Он быстро нашел себе друзей среди опытных вояк, они брали его в тайные отлучки в близлежащие поселения, где воинов уже ждали гостеприимные вдовы. Эти походы носили дважды тайный характер, от командиров и от Старых того поселения, куда они наведывались, ведь в случае, если бы все открылось, женщин ожидало жестокое наказание, публичная порка и позор.

Конечно, многие знали, что воины нарушают приказы. У каждой стороны имелись свои соображения. Воинское начальство понимало, что воины на мирных стоянках маются от безделья, что нельзя переусердствовать в упражнениях, чтобы они не утратили ощущение цели.

Потому командование относилось к мелким нарушениям, вроде тайных отлучек, как к воинским упражнениям, где у одной стороны была задача проникнуть скрытно через посты охранения на стоянке и не попасться вражескому наблюдению – в поселении. Часто бывало, что воины совершали попытки набегов на поселения и попадались – либо постам, либо Старым. Таких горе-вояк нещадно секли перед общим строем всего войска. И открыто объявляли: не за нарушение, а что попались. В одном из первых таких походов парень встретился с женщиной, с которой он узнал короткое счастье любви воина.

— Не влюбляйся! Душою не прилепляйся! Так говорили ему опытные товарищи. Но он не внял их предупреждениям – и полюбил на всю жизнь.

А через несколько дней войско снялось в далекий поход, из которого вернулось очень и очень нескоро, хотя никто не думал, что так выйдет, и никто из командиров не планировал такого далекого выхода за все пределы.

Выступали скрытно. До света были подняты все, часть людей занялась шатрами и имуществом, а тысячи выстроились походным порядком и ушли берегом вниз по течению.

Три дня шли берегом ввиду реки, на ней появились чайки и шкуны, сновали челны разведчиков, в тысячах шли разговоры, что поход дальний, в Тавриду, а то и подальше.

Ночью на стоянку напали кочевники, свистели стрелы, загорелся шатер. Сообща окружили стоянку перевернутыми возами и отбились. Утром были повешены ночные караульные, и войско ускоренным маршем двинулось дальше. Через пять дней вышли на берег Чермного моря. Вскоре к месту стоянки войска приблизились большие морские суда, в которые стали загружаться сотни, оставляя вторых лошадей на попечение выбранных стражей.

Вскоре корабли отплыли в море. Началась жуткая качка, воины извергали из себя съеденную пищу, лошади тревожились. Ночь выдалась более спокойной, а утром на горизонте появился далекий берег.

Шли до него весь день и к вечеру воины вне себя от счастья обнимали холодный песок берега. Выгрузились, устроили стоянку. Огонь было велено не разжигать и вести себя тихо. Когда утром рассвело, оказалось, что перед ними открывается холмистая земля, поросшая виноградными лозами.

И они отправились внутрь этой земли и совершили беспримерный поход вокруг всей этой земли, переходя горы, поросшие лесом, переплывая реки с теплой прозрачной водой, встречая местных жителей, смуглых и черноглазых, приветливых и щедрых.

Им довелось узнать, что такое виноград и вино, получаемое из него. Они попробовали оливки и маслины, увидели, что местные жители готовят из овечьего и козьего молока плотный желтоватый сыр, который они называют брынзой, солоноватым и сытным оказался этот сыр.

Войско искало противника – другое войско. И оно отыскало противника, отыскало город, окруженный высокими стенами, ворота его были наглухо закрыты, а со стен ударили стрелы.

Войско осадило город, стало вести подкоп под стену, в близлежащих лесах валили сосны и строили штурмовые башни, покрывая их свежими коровьими шкурами, которые снимали с животных из пасшихся вокруг города стад.

В полночь пошли на стену. Свистели стрелы с горящими концами. Отчаянно дрались, приставляли лестницы, карабкались по ним, сверху на них защитники города выливали горячее масло и смолу, с помощью длинных шестов с рогатками опрокидывали лестницы.

Под стены уже подкатывались штурмовые башни. Из башен стреляли лучники, им отвечали со стен защитники города. С подкатанных под самые стены башен были переброшены мостики, по которым хлынули воины с клинками.

Схватка перекинулась на стены. Но защитники стали метать горшки с огнем. Заготовленная вода не помогала. Башни загорелись и огромными факелами горели у стен. Штурм не удался.

Ходили еще четыре раза, но город держался. Уже начали сказываться признаки голода в городе. Воздух смердел жареным мясом: город избавлялся от мертвых тел единственным доступным способом. По всем прикидкам командиров городу пора было сдаваться, но тот стоял. Если бы воды не стало у осажденных! Но вода у них явно была.

Отправили разведку по окрестным поселениям. Дознались, что есть здесь одно поселение, в котором живут каменщики, которые делали в городе какие-то работы. Стали выяснять, оказалось, что в городе есть подземный резервуар, соединенный с горными речками при помощи акведука. Когда-то вода текла в город по каменному желобу. Но теперь желоб был заменен глиняной трубой.

Ночью горстка воинов пробралась по акведуку к самому городу и, разбив трубу, проникла внутрь ее. Труба оказалась заложенной камнями, сквозь которые вода свободно находила себе дорогу. Две ночи воины разбирали каменную пробку.

Наконец, перед рассветом они проникли в город, тихо перерезали охрану и открыли ворота. Войско хлынуло в город, убивая всех на своем пути, грабя и разрушая.

Войско, когда осадило город, вело атаки с полудня, поскольку с полуночи и от восхода город защищало море, на высоком берегу которого и стоял этот большой город. Корабли, доставившие войско на этот берег, прежде опасались подходить, чтобы не попасть под удары катапульт. Теперь же они пристали к красивому каменному причалу. Воины грузили корабли захваченными ценностями и диковинами.

Три дня и три ночи горел город и грабили его воины. По истечении этого срока корабли отплыли к полуночи. Великий город перестал существовать.

Корабли находились в море на обратном пути втрое дольше. А когда показался берег с полуночи, это был другой берег, не тот обрывистый степной, от которого они отплывали. На горизонте красовались белые горы. Это была Таврида.

На каменистых горячих берегах воины прежде всего избавились на огромном торжище от трофеев, обменяв их на монеты и нужные им предметы: упряжь, доспехи, оружие. Кроме того, спросом пользовались одеяла, плотные плащи с капюшонами, высокие сапоги из толстой кожи. Отдельный интерес вызывали метательные ножи и дротики, пропитанные смертоносным ядом.

Стоянка войска была устроена за городом. Корабли ушли за вторыми лошадьми и отрядом охранявшим имущество войска и воинов

В месте посадки. Все дни, покуда ждали их, войско предавалось безудержному веселью, пьянству и обжорству. В шатрах появились женщины. Старик рассказал, что тогда впервые он почувствовал, как ему нужна та женщина, что осталась в поселении возле первой стоянки.

Прибыли корабли, войско переменило стоянку на более удаленную от людского жилья, была усилена дисциплина, в первую же ночь группа, решившая отправиться на подвиги в поселение, была легко задержана и назавтра посажена в колодки и бита. Пойманных держали в колодках на сонцепеке два дня и выпустили их едва живыми.

И снова закипела подготовка к будущим битвам. Воины день-деньской упражнялись в стрельбе из лука и в приемах боя на клинках. Кипели страсти на огороженном небольшом пространстве, где огромный, страшного вида громила ожидал желающих сразиться с ним при помощи любого оружия, либо жерди, либо камня.

Целыми днями громила оставался непобежденным, но однажды стрела, пущенная неизвестно кем, пронзила ему горло. За несколько минут громила истек кровью. А кто выпустил стрелу, чья она, почему? Так и не доискались. Хотя, казалось бы: любое оружие дозволялось, стало быть – честно победили громилу, по его собственным правилам. Убийца, вызвавший общую досаду, предпочел остаться неузнанным.

Ночью после смерти громилы снялись скрытно, как всегда. Двуконь отправились на полночь, обходя горы, двигаясь в дольней тени. К рассвету достигли города на горе, поднялись и обложили его. Город был весьма красив, расположен удачно, да вот беда: его внешняя стена оказалась недостроенной.

Штурмовать город не пришлось: горожане откупились. Воины-ветераны были слегка недовольны таким исходом, поскольку за победу, полученную путем переговоров, львиную долю выкупа получали переговорщики, то есть командиры. Но что тут поделать, поворчали и перестали. В конце концов, никто не был ни ранен, ни убит. И слава предкам и отцу. Подтянули возы и двинули дальше на полночь. Покидали пропахшую полынью и лавандой Тавриду посуху, через перешеек. Впрочем, враз это сделать не удалось: перешеек был перекрыт заставой. Командиры решили обойтись без драки, сторговаться о вене за проход. И напрасно: пока шли вялые переговоры, вдруг горизонт закрыла пыльная туча. Пришло немалое войско, конное.

Большая часть была – сотни степняков, с желтыми хвостами. Это самые гадкие, самые подлые воины из тех, что топчут нашу многострадальную землю. Они не знают пощады ни к детям, ни к старикам. Старик не знал этих воинов, но я, пишущий эти строки, много лет спустя после того, как случилась битыв на перешейке, из глубины дремучего леса наблюдал, как воины с желтыми хвостами вырезали мое поселение, и старого, и малого.

Вновь прибывшие не стали рисковать, атакуя с марша. Они раскинули шатры, охватив полукругом узкий проход. Вечером, перед закатом, командиры получили от нового войска послание, в котором были названы условия, выполнить которые было невозможно. Стало понятно: желтые хотят крови. Что ж. Этой же ночью они получили все, чего хотели.

Под покровом ночи тысяцкие собрали тех, за кем знали любовь к тайным отлучкам. И сказали: пришло время, ради которого мы годами терпели ваши нарушения приказов и дисциплины. Докажите нам сегодня ночью, что мы давали поблажки вам не зря.

И воины, числом чуть более сотни, растворились в ночном безмолвии. И стояла тишина, луны не было на небе, было новолуние. Долгие минуты, десятки минут тишина ничем не нарушалась, а потом заржали как безумные лошади желтых. И вспыхнуло пламя с трех сторон.

Горели конские хвосты, обезумевшие лошади метались в темноте вражеской стоянки, сбивая с ног и калеча всякого, кто попадался им на дороге. Горели шатры, из них выскакивали полуодетые воины – и встречаемы были клинком. Свистели стрелы, кричали желтые, вопили лошади.

Солнце взошло над полем и осветило ужасную картину. Порубленные, истоптанные, изувеченные воины с желтыми хвостами. Сгоревшие шатры. Разбросанные обрывки, ошметки, куски.

Любители тайных отлучек были прощены за все свои нарушения. Но один из тысяцких вполголоса пробормотал, что эти воины излишне жестоки, а значит, однажды они дрогнут и побегут.

Впоследствии он оказался прав.

Войско вот уже третий день двигалось через Подлую Степь. Кто знает, это весьма утомительный путь: Подлая Степь похожа на застывший океан, по которому гуляет мертвая зыбь, состоящая из волн величиной с гору. Утомительная цепь протянутых с восхода на закат высоких холмов, между которыми текли маленькие речушки и приткнулись поселения.

Конному или пешему едва дается этот заунывный маршрут: сначала вверх до вершины холма, затем вниз до его подошвы. Потом вброд через топкую речушку со скользкими берегами.

И снова вверх до вершины следующего холма. Возы застревали и опрокидывались, кони спотыкались. Однажды кобыла упала и сломала ногу, пришлось ее прирезать. Подлая Степь вполне заслужила свое название.

За гребнем одного из холмов войско ждали. Их было, как водится, семеро. Все волосы белые, все одежды – мешком. Это были Старые из какого-то поселения. Они дождались, пока их пригласили к командирам.

Разговор был не очень долгим. После его окончания Старые махнули – из-за рощицы неподалеку вынырнул просто пожилой человек, кивнул и пристроился к колонне возле командиров. А Старые повернулись и зашагали прочь.

Командиры развернули войско на восход. Старые попросили у войска защиты от захватчиков. Скорее всего – от другого войска. Но это неважно. Войска должны прислушиваться к просьбам Старых, иначе на нашей земле наступит хаос и тьма поглотит наши поселения.

Очень скоро войско покинуло Подлую Степь. Переправившись через мелкую и широкую реку, воины вошли в Великую Степь с полуденно-закатной стороны.

Стемнело, но команды остановиться не было, воины поняли, что дело спешное. А вскоре они и сами увидели, что спешное. Зарево появилось впереди и охватило полнеба. Впереди горела Степь. Теперь действовать воинам нужно было очень и очень быстро. Все они выросли на границе Леса и Степи и знали, как можно попытаться остановить степной пожар.

Десяток самых быстрых тут же привязали на концы арканов промасленную дерюгу, подожгли ее и разлетелись от войска в разные стороны, окружая линию огня полукольцом. Трава за ними вспыхивала по случаю сухой и жаркой поры, словно порох.

Тем временем из возов вытащили пару плугов, сдвоенные лемехи которых отбрасывали землю в обе стороны, запрягли в них по паре лошадей – и повели пожарную межу. К моменту, когда тыл встречного пожара приближался к войску, плуги вели уже третью межу. Задумка удалась, фронты пожаров сблизились, вскинулись высоко в ночное небо – и опали. Оставалось ждать утра и остывания пожарища, чтобы проникнуть туда, куда звали Старые. Их, кстати, нигде не было видно. Неужели сгорели? Старые вояки на эти предположения упрямо качали головой: невозможно.

Но утро показало другое. Разведчики, отправившиеся через пепелище пешим ходом, через пару часов вернулись с печальными вестями. Нашлись Старые, они, видимо, пытались остановить огонь с помощью каких-то своих секретных средств, у Старых всегда в запасе есть секретные средства.

И огонь даже обошел их, полностью. Трава, на которой они лежали, не горела. Скорее всего, Старые задохнулись от дыма, находясь в самом сердце огромного пожара.

Вскоре поднялся сильный ветер, который раздул пепел по всей Степи. Оказалось, что в степном поселении, кроме Старых, некого обряжать в путь.

Что ж, Старых привезли к берегу реки, обмыли и усадили на один большой, для них сооруженный плот. В обозе нашлись для них семь браслетов из серебра. В воинском обозе всегда достаточный запас этих браслетов. Браслеты надели мертвецам на левые руки.

Потом единственный уцелевший житель поселения попрощался со своими защитниками. Его судьба отныне была незавидна. Единственный оставшийся, пожилой, не нужный никому на свете, куда он должен был идти? Ему предложили остаться при войске – и он с благодарностью согласился.

Плот со Старыми отплыл в свое последнее плаванье, к Полуденному Морю. Как оправдаются перед Предками и Отцом Небесным эти Старые?

Ведь очевидно, что все они не должны были покидать свое поселение. Хватило бы и одного гонца, чтобы призвать войско. Что-то, видимо, случилось еще…

Войско бодро шло против течения реки, по левому берегу, иногда огибая его, когда он поднимался над речной волной.

Уже совсем недалеко было до первой стоянки, от которой войско отправилось в свой славный и нелегкий поход. Предвкушалась уже и встреча со старыми знакомыми…

Вот и утро, когда прозвучала команда разворачивать стоянку. И невыносимо длинный день, за который переделалась вся нужная и ненужная работа, ради скорейшего течения времени. Вот уже и закат, такой неспешный, как никогда.

Внезапно по лагерю пронесся слух о том, что пока войско уходило, желтые хвосты пришли сюда и обложили поселения данью, заплатить которую старым никак было невозможно. И тогда желтые согласились взять дань живым товаром. И поселение отдало степнякам десять женщин!

Десять вдов… Далее выяснилось, что, по некоторым признакам, сотни желтохвостых, нещадно вырезанные у перешейка, и были той бандой, которая увела отсюда десять вдов. Воины вспоминали, что они сделали с лагерем желтых, огрызки, куски, ошметки, — и понимали, что где-то там, на этом забрызганном кровью поле, остались их веселые подруги.

Далее старик сбивался на проклятия и бессвязное бормотание и не продолжал свой рассказ. Однажды он очень спокойно сказал, что сбежал из войска, долго искал свою вдову, а после подался разбойничать на дороге.

В другой раз старик поправил сам себя, что из войска не бежал, но был ранен в одном из боев и лежал без сознания, а его не заметили и забыли под кустом. Потом жители поселения нашли его, выходили и несколько лет не отпускали от себя, заставляя муштровать их подрастающее поколение. Но в конце концов он сбежал.

Сбежав, он сколотил банду из разного отребья. Напали на поселение, которое продало его подругу. Он лично умертвил всех Старых за то, что они сделали с его жизнью.

Поэтому его стали преследовать несчастья, одно за другим. Он потерял глаз, получил несколько очень серьезных переломов, мышцы его были оторваны с лопатки. Долго он валялся в ухоронке на болоте.

Потом взял себя в руки и выздоровел. Только глаз уже было ему не вернуть, да мышцу никто не мог пришить на место.

Годы ушли на то, чтобы снова встать на ноги, овладеть собой, научиться держать нож и ложку.

Таким он предстал передо мной, старым сгорбленным и одноглазым, но и сильным человеком. Мне тогда было мало лет, и я это почувствовал

Десять лет мы провели рядом.

Когда он умирал, все тыкал мне на свою коробку, в которой хранил всякую всячину: мелкие монетки, иголку, несколько крючков для ужения рыбы, разные лоскутки, обтирки.

Когда он отошел, я заглянул в коробку и нашел там завернутый в чистое рядно и перевязанный шнурком полупрозрачный легкий платок, на котором были изображены диковинные цветы.

Этот платок я вложил в его правую руку, когда уложил тело в лодку.

На этом заканчивается долг старику, обучившему меня грамоте.

ПОДЛАЯ СТЕПЬ

От устья Пуги Южной идешь вверх по течению, а когда она отворачивает на запад, ты продолжаешь движение на север. Местность вокруг тебя изменяется.

Тарелка южной Степи с приподнятыми к горизонту краями и редкими глухими балками исчезает. Теперь ты чувствуешь себя кораблем. Мощным и быстрым – или, напротив, утлым и хилым, — зависит от того, какое животное у тебя под седлом.

Но, быстро или медленно, ты совершаешь одно и то же монотонное повторение: вначале поднимаешься вдоль пологого южного склона, а затем стремительно спускаешься с крутого северного.

Такое ощущение, словно Степь застыла в виде мертвой зыби в окаменелом древнем океане. Такая унылая и ужасающая своей мощностью волна сменяет свирепые бури и по несколько дней сводит с ума моряков, заставляя их отдавать волнам съеденную пищу.

для тех же, кто не видел моря, или не знает, что такое шторм, буря и моряки, можно сравнить эти места с одеялом на груди великана, сбившемся под утро в складки.

Складки эти – большие холмы, протянувшиеся с запада на восток (или наоборот), недостаточно велики, чтобы обеспечить безопасность находящимся среди них людям. Они не имеют отвесных краев, обрывов, не поросли лесом.

Расстояние между вершинами таково, что если тебя обнаружил неприятель, тебе не уйти. Не то, что на юге, где глазастый грабитель мог заметить добычу на краю тарелки, но догнать ее – дудки.

Может быть, по причине неудобства для скрытного бегства (ты поднимаешься на вершину следующего холма, враг тебя видит, в какой точке между холмами он бы ни был, а короткое расстояние между верхними скатами не позволяет убежать вдоль низины), и получила эта местность прозвище Подлой Степи.

Она состоит, как уже было сказано, из бессчетного количества лысых валов и долин между ними и весьма обильно населена. местные жители, обитатели долин, сократили общеизвестное название «Подлая Степь» до короткого «Подолия», сохраняющего сетование о подлости устройства этого мира, и бесконечно точно говорящего о жизни этих людей. В материн подол они рождаются, по долинам

Укрывают себя, своих близких, скот и имущество, и, когда выходят сроки, подолом, принявшим их из чрева, бережно сохраненным, оборачивают их мертвые лица, прежде чем скрыть тело на погосте, расположенном обычно у южного подола холма.

Так и лежат они, в ожидании воскресения, сжимая в скрюченной правой ладони (они говорят «в долони») медную монету, плату за проезд в рай. «Подолия», говорят они, здесь все случается не как вздумает человек, а по его доле. Несмотря на такую явную покорность судьбе, мир свой они обустраивают весьма основательно, вследствие чего в любой ситуации имеют минимум два выхода. Как в лисьей норе.

Каждая долина – достаточно протяженный участок земли, между вершинами холмов расстояние – около 5-7 тысяч шагов, а вдоль – до двадцати. В долине расположен обычно один украек, иногда (редко) – два, но в таких случаях второй почти всегда фальшивый, для отвлечения внимания врага.

Все долины устроены одинаково. Два голых ската по сторонам, поросший орешником южный (крутой) склон долины, речушка, резвая, мелкая, поросшая ивами и вербами, текущая в Пугу, стало быть, на запад, и пересыпанная почти на выходе из долины, так, что там образуется став.

Западнее запруды речушка совершенно скрывается в зарослях камыша и прочих остролистных болотных растений, образуя небольшой рай для охотников на уток. В ставу местные жители разводят рыбу, ловят ее весь год потихоньку, а осенью полностью спускают воду и производят заготовки, в которых участвуют все, от мала до велика.

Водятся здесь в основном караси, окуни, коропы, да сомы. Много вьюнов. Иногда попадается щука. Заливная северная часть долины – это пастбище и огороды. На пастбище всегда можно заметить пяток-другой стреноженных задастых невысоких лошадей, овец, которых здесь выпасают не отарами, а семьями, до полутора десятков голов овец и молодых барашков под присмотром матерого барана. Отдельно огорожен участок, где пасутся свиньи. Пастбище для них устроено капитально, их всегда много, разных, мохнатых, веселых хрюшек. Поросята резвятся среди одуванчиков. Коровам повезло меньше: их на пастбище не держат, на рассвете угоняют в дальние, глухие балки, которые случаются иногда между долинами, если знать, где искать. Такое распределение скота понятно: овцы должны быть близко на случай приезда гостя.

Коровы – животные, на которых охотятся грабители долин. Их угоняют всем стадом, если находят. Лошадей при первом сигнале о нападении отпускают, они сами спасаются между холмов, а свиньи никому не нужны. Для любых известных подолянам захватчиков свиньи – нечистые животные.

Огороды Подлой Степи – особый случай. Материнская земля здесь – глина, пестрая, зелено-желто-красного оттенков плотного бурого цвета. Она прекрасно отмучивается и лепится в кирпичи, кринки и плошки, хотя посуда ценится в подлой степи дорого, из-за недостатка топлива для обжига глины. Поэтому домики в украйках, накрытые камышовыми крышами, сложены из саманного кирпича, слепленного из глины пополам с соломой. Кирпич получается такой прочный, что если рубануть его мечом, можно высечь искру, а кирпичу – хоть бы хны. Поэтому, возвращаясь к огородам, местные жители неустанно рыхлят землю, плодородную, пахнущую илом, но, превращающуюся в камни, если ее не теребить постоянно.

Зато она и родючая: хорошо родят в ней буряки, бахчевые, фасоль, горох, чечевица, рожь, пшеница, овес, ячмень. Хмель здесь тоже растят на огороде. Поливать огород не требуется, только птицы доставляют много хлопот.

С дикими проще: парочка забитых ворон на шестах – и уже никто не суется. Хуже со своими, с курами, гусями и индюками. Приходится их закрывать на полтора месяца, либо очень хорошо огораживать огород. Второе, конечно, лучше.

Украек всегда располагается на северном берегу става. Весь он вытянут вдоль долины, от берега поперек проложены улочки-переулочки. Несмотря на простор долины, дома стоят кучно, жмутся друг к дружке.

Вокруг каждого дома растут плодовые деревья: груша, старая и морщинистая, приносящая огромные сладкие плоды, яблоня, родящая через год, вишня, наполовину одичавшая (они это сознательно допускают, кислая ягода для наливок и варений лучше). Грецкий орех скрывает под своими листьями полкрыши.

Слива здесь держится скромнее, не в пример своим южным родичам. Цветов не высаживают, и вообще, обычно все выглядит диковато, запущенно, словно хозяева в коче. Местные жители очень многое знают и умеют: например, они умеют извлекать из хмеля дрожжи.

Поэтому у них в ходу самогонное крепкое спиртное, а также разнообразнейшая выпечка: огромные паляницы, плетеная сдоба, пироги всех видов, с любыми начинками, пирожки, жареные в масле подсолнечника, беляши. В каждом украйке расскажут быль о том, как налетели степняки и застали в доме бабу, Старую. Они велели ей кормить себя жареным тестом с мясом внутри.

Она нажарила им ржаных лепех с мясом, а они кричали: «давай беляши!» то есть, на пшеничном тесте настаивали. Так в Подлую Степь пришли из Валахии беляши.

Кстати, Старая так накормила-напоила степняков, что они позасыпали и не просыпались даже, когда их резали бабины внуки.

ПОПЫТКА

Поднялись за третьими петухами. Серело. Малой полез в трубу за садлом. Сокиры с пилами с вечера были славно подготовлены: сокиры замочены, а пилам разведены и наточены зубья.

Над рекою ползли клочья серого тумана. Човен принял троих и скользнул по розовой речной утренней глади. Грести взялись все, течение перемогали с трудом.

Под левым берегом с пушечным гулом вскинулся большой окунь. Хлопая крыльями, на воду опустились уточки и принялись кормиться, выставляя белому свету попы с хохолками. За спиною, в поселении, замычал теленок. Бреханули собаки, но лениво, не то, что с вечера.

Продвигались небыстро. Журчала вода вдоль борта. Поскрипывали уключины. Слава Отцу, плыть было не очень далеко. Сразу за поворотом ткнулись высоким носом в узкую полоску прибрежного песка. Похватали инструмент, двинули в лесок. Там они и стояли, два десятка красавиц-сосенок, одна в одну, не видать вершину, аж шапка упала. Прямые и стройные, как на заказ.

Постояли. И – взяли! Принялись пилить ту, что стояла ближе к реке. Пила пела, зубья радостно хватали живое пахучее дерево, выплевывали ароматную мякоть. Раз-раз-раз! Жалобно хрустнул ствол, ощерился распилом.

Трое уперлись в длинный танцующий ствол. Ииииииииии! Шшшшшухххх! И первая сосенка легла к их ногам. Зачмокали сокирки, снося ветки вдоль всей красотули.

Вот снесена верхушка – и первую лесину в плеть поволокли к воде. Солнце высунулось уже из-под небокрая. Трое перевели дыхание – и двинули за следующим деревцом.

Вторую сосну свалили так же лихо, но дыхание уже стало похрипче, когда выволокли тяжеленное дерево на берег. И – снова обратно, хотя и руки, и спины, и ноги уже потяжелели.

Лихостью больше не брали. Сосредоточились на точности и экономности движений, на неспешности и основательности. Пилили в этот раз намного дольше, да и валили надсаднее. Хрипя и раскачиваясь, поволокли налитый тяжестью тонкий ствол к воде.

Выволокли – и попадали вокруг. Подышали, повалялись. И – опять.

Неспешно пилили. Посреди запила остановились. Зачем-то вытащили пилу, глянули развод. Отличный развод, и зубья горят остротой. Ну, передохнули? Завели снова – и допела до конца пила, до тонкого щелк! Натужно уперлись, захрипели. Сосенка поводила головкой – да и пала, с треском и шумом.

Неторопливо почистили ствол. Уперлись – потащили. Гладкая и прямая, сосенка норовила зацепиться то за кусты, то упереться в пеньки, которые раньше ими не были замечены. Но – выволокли и эту. Дыхания не хватало, грудь горела огнем.

Трое были упорны. Еще несколько стволов притащили на берег. Неизбежно наступало время середины дня. Неотвратимо близилась половина деревьев. Когда десятое легло на бережок, не сговариваясь, направились к човну и достали узелок.

Что за кружок – три человека! Просторно, вольготно расположились вокруг хлеба с садлом на белой полотнинке. Пяток моченых яблочек, глиняная баклага с молоком из погреба. Легкий звон в ушах, тонкий, комариный, говорит о том, что время остановилось. Лежи себе на спине, вытягивай гудящие ноги в плетеных из кожаных полос моршах.

Солнце через закрытые веки светит розовым светом, когда моргаешь – видишь, как скользят по глазному яблоку вслед за веком верхним полупрозрачные призрачные тени. Старые говорили, что это нерожденные потомки сидят в глазу и смотрят на свет Отца Небесного, куда и им когда-то предстоит придти, чтобы Слово узнать и Дело делать и стремиться в строй Неспящих на дальних перекатах. Резвитесь до поры, внуки с правнуками, скользите по стеклу глазному вслед за веками. Весело вам там вместе!

А нам весело здесь.

Поднимались без сигнала. Потянулись двое за Малым. Бодро пошлепал Малой к оставшимся деревьям, которые мирно раскачивались, баюкая в кронах ветерок.

Только приноровились, как прилетел дятел. И ну долбить самую большую сосенку. Ждали терпеливо. Известное дело, кем бы ты ни был, а дятла не трожь. Всем поколениям детей у осенних костров рассказывают старую правду о городах Семиградья. Как они процветали, выросли на всю Великую Степь, как подчинилась Князьям Семиградским вся земля, как в каждом украйке, в каждом дворе собирали дань Семиградскую, тяжелую. Как возгордились жители разноцветных городов и спорить стали с Отцом Небесным и с Матерью Великой. Как перегораживали реки и срывали горы, неузнаваемо меняя лицо Земли и не давая Предкам на перекатах видеть Родную Родину и защищать ее от чужих чужаков.

И как чашу терпения переполнил Семиградский воевода, которому дятел мешал спать под деревом. Наложил воевода стрелу и пустил в птицу. Не успел дятел упасть на землю, как вышла вода из Земли-Матери. И поглотила вода все Города Семиградские, все пристани с белопарусными кораблями, все поля с золотыми колосьями, все подземелья с тысячей тысяч кладов золотых и серебряных, всех людей и всех животных.

Схлынула вода через три дня и три ночи. Ни следочка не осталось от Семиградья. Только память и урок для потомков.

Полетела птичка-невеличка, красная шапка. Стали трое уже и поторапливаться, потому как солнце в небе послеобеденном начало дымкою окутываться и выцветать. Из-за леска потянуло холодком, ветерок вновь проснулся и бойко пригибал траву и кусты. Шел шквал. Троим выпало выбирать: то ли схоронить стволы и човном поторопиться в поселение, то ли вязать плеть и рискнуть сплавлять ее до Стереженя в непогоду.

Мнения разделились, двое были за то, чтобы отложить сплав на завтрашний день. Но Малый налег на то, какими трудами дались стволы и как давно они ждали этого лета, чтобы повалить рощицу. Будет у них настоящий дубок, смогут они ходить далеко вверх и вниз по Реке, брать много рыбы, торговать ее на большом торжище. А то и до самих Чермных Вод добраться, чтобы у кормщиков прямо менять разные заморские ценности!

Перемог Малый, знал, на что давить. Трое теперь не медлили. Спустив в воду до половины все стволы, сгруппировали будущую плеть.

Нарезанным ракитняком принялись оплетать толстые нижние части, придавая нижней части плети устойчивость и неколебимость. Небо от заката тем временем переменило цвет с голубовато-белесого на грязносерый, небокрай стал наливаться черно-фиолетовым и оттуда покатились волны ветровых ударов. Налетит ветер – и клонятся деревья и кусты до земли, поверхность реки сморщивается злыми и мелкими волнами, а над дорогою столб пыли ввинчивается в зенит.

Трое тем временем заканчивали плести середину плети. Малый стоял по пояс в воде и держал нижний край за плетеный поводок. Плеть выходила тяжелой и неподатливой, потому страховаться и упирать тяжелый конец в коряги было опасно, потом троим могло оказаться не под силу вывести его на чистую воду.

Загрохотало. Мимолетную и пока дальнюю вспышку молнии они пропустили, были заняты плетением. Раскатисто и тяжко покатался в головах низкий звук. Ветер спал – и ударил первый заряд дождя. Мгновенно все стали насквозь мокрыми, вода полилась по глазам. Впрочем, плеть уже давно заставила все троих нырнуть не по разу. Дождь не добавил хлопот.

Плеть была готова, скреплена в четырех местах. Перевернутый пузом вверх човен затянут был чуть выше середины. Пора было выводить плеть на воду.

Длинными шестами орудовали трое, покуда доставали до илистого дна, но скоро оно круто ушло вниз, в неведомую бездну черного речного русла. Теперь они взялись за весла, для каждого из которых приготовили они козлы по пояс себе примерно. Навалились грести дружно, ведь нужно было немедля войти в поворот, а дальше, через каких-нибудь три полета стрелы, у противного берега было гирло маленького Стережня, в который нужно было воткнуть голову плети – и прибиться к берегу.

С тех пор, как и дед, и отец троих разом покинули их, отправившись к Предкам на дальних перекатах, ни разу не было им так страшно, как сейчас.

Вовсю распоясались молнии, они били уже над самой головой в разные точки на берегах. Того и гляди, могли ударить в плеть, несущуюся по реке. Течение подхватило и влекло неудержимо вниз тяжелую плеть. Трое гребли изо всех мальчишечьих сил, плеть слушалась, но слишком медленно.

Вот показался верхний край поселения. Лиловая молния изловчилась – и саданула в сухой дуб, что стоял на краю праздничного луга. Дуб зашатался и вспыхнул свечою. Но налетел ветер и крупный проливной дождь, залился огонь, погас.

Плеть медленно приближалась к правому берегу, но стремительно, словно оборвавшийся пес, неслась вниз, по течению. Река набухла, видимо, где-то выше по течению дождь лил уже давно, потому уровень воды стал выше, а течение ускорилось.

Все ближе гирло Стережня. Все ближе плеть к правому берегу. Трое мальчишек бешено гребут, нос плети разворачивается в сторону гирла.

Но вода, масса воды, тянет всю плеть мимо гирла. Не хватает скорости плети, чтобы проткнуть наискось мускулистое тело Реки. И даже скользнуть по ее спине не выходит.

Темная вода с ревом тянет плеть вниз. Совсем близко проносится гирло Стережня. Все, не удалось, теперь нужно придумать новый план, что делать дальше.

– Прыгаем?

Нет, Малой против, а это значит, что все трое останутся на плети и будут стараться пристать к берегу поближе к поселению. Ветер, полосы дождя, молнии. Дождь так плотен, что воздух насыщен не каплями и потоками, а ушатами и озерами. Возникает такое ощущение, что верхний слой воды в Реке поднялся в воздух порезвиться, полетать.

Они не удивились бы, если бы и рыбы стали юркать между каплями, а сомы – проплывать медленно и торжественно, как Луна в полнолуние.

Малой кричал, что пора прекратить грести, пусть неуправляемую плеть приткнет к берегу. Они залезли под човен. Теперь можно хоть немного приоткрыть веки, до этого момента беспощадно заливаемые водой, и посмотреть.

Но ничего не видно, стоит стена воды. Плеть несется по течению, ее обгоняют зеленые островки свежесорванных ветвей, сдутые копны сена, мусор, щепа, доски. Иногда плеть задевает за что-то под водою – и вздрагивает, но не замедляет свое движение.

Берег налетел вдруг: из-за стены выставило мощную наклоненную низко ветвь прибрежное дерево, плеть резко остановилась, налетев толстым концом на препятствие. Они покатились по стволам. Плеть на мгновение застыла – а потом ее стало разворачивать течение. На глазах у троих толстая ветка дерева смахнула човен в воду.

Плеть стала оборачиваться – и вдруг выдернула толстый конец из невидимого плена. Теперь все быстрее она стала двигаться снова по течению, медленно возвращая нижний конец вперед.

– Теперь прыгаем! – закричал Малой, тыча пальцем в сторону човна. И они прыгнули. Через некоторое время все трое, прижавшись друг к другу, сидели в притопленном човне, который прибило к берегу. Непонятно, как это возможно, но они уснули.

Одному из троих приснился сон, в котором они распустили оба паруса новенького красавца-дубка, входя в Чермные Воды, где свежий ветер налетал и наполнял их легкие запахом неведомого и белые птицы вились над головой. Птицы пронзительно кричали. Волны ровно катили им навстречу и расцветали белыми завитками пены. Ветер, обернулся и подул им в корму – и дубок летел птицей, перепрыгивая с волны на волну, а они сидели у руля, обнявшись, втроем.

Да, именно так они и сидели.

Солнце разжелтилось вовсю и висело над самым закатным небокраем. Шквал исчез. Повсюду виднелись его следы, кроны деревьев стояли дыбом, река было полна обломанных сучьев и листьев.

Они сидели в човне, полном грязной воды. Неподалеку на берегу валялось весло, а ниже – еще пара весел плавала у самого берега. Плети не было видно и следов.

Ну что ж. Встать, выливать воду из човна, вылавливать весла. Если постараться, можно до темноты еще оказаться в поселении. Как всегда после шквала, было холодно, все трое замерзли. Малой вскочил первым. Как всегда.

Собрав весла, он вернулся к човну. Двое стояли у човна и глядели в него, словно зачарованные.

В воде, едва умещаясь между бортов, застыл, словно уснул, едва шевеля усищами, каждый длиною с малого, огромный серый сом.

Такого никто и никогда еще не добывал в их поселении. Брали неводами стерлядь в Стережне, иногда попадались рыбины с длинными загнутыми носами и в панцирях квадратиками. Брали блестящих коропов с ногу величиной. Окуни иной раз попадались. Карасей любой малыш тягал без счету. Ерши, уклейки, вьюны, бычки – их и за рыбу-то никто не считал.

А вот сомов ловил только кузнец. Выковал он стальной гак, натягал жил из воловьих туш – и во всякий год в травне и червене плавал по реке вверх-вниз, время от времени гулко хлопая по поверхности воды своех похожей на лопату ладонью.

Но и кузнецу никогда не попадался сом такой величины.

И повеселели трое.

Пусть плеть пропала в безвестных далях речных поворотов. Они снова отправятся вверх по течению, только теперь поднимутся выше, а большую плеть разобьют на две небольшие. И дубку непременно у них быть!

Зато завтра в поселении будет великая уха и большой пир.

Им будет что рассказать на пиру о своих приключениях.

А кузнец – обзавидуется!

ПОХОДНЫЕ ЗАПИСИ

Вышли перед рассветом на ущербной луне. Было три тысячи конных и четыре тысячи пеших, воинов и лучников. Переправились через реку и пошли левым берегом вниз по течению.

Каждый конный имел в поводу вторую лошадь с припасами и снаряжением. Двигались скрытно, потому, невзирая на пешую скорость продвижения, достигалась внезапность.

На десятый день вошли в Подлую Степь. Продвижение замедлилось, а потом дорогу преградили четыре тысячи степных конников чернобурки. Воины были предупреждены поселянами, у которых чернобурые отобрали повозки.

Из них в узком проходе зеленой балки была устроена ловушка. Повозки с камнями ждали только, чтоб из-под колес убрали преграды, -и они покатятся на воинов, калеча и убивая. Однако, обошлось без больших потерь. Предупрежденные воины растянули строй и дождались, когда чернобурые пустили повозки. Видя, куда несутся повозки, воины расступились — и никто не был задет. лучники уже были готовы — и чернобурые сами посыпались в балку с крутых склонов.

Большая часть противника спаслась бегством -и это было плохо. Конец скрытному маршу. С этой минуты вся степь знала о том, что войско чермниг идет по степи.

К вечеру вернулись разведчики. Они нашли чернобурок. Войско поднялось и захватило их уже за разбивкой лагеря. Застигнутые врасплох, они скрылись в лесу, росшем у реки. Лучники высланы были вперед, с тем, чтобы осыпать противника стрелами.

Рассчитывали таким образом вызвать их из леса на открытое место.

Так и вышло, оказавшись под дождем стрел, они устроили вылазку и бегом устремились на лучников, рассчитывая схватиться с ними врукопашную, тем более, что у лучников щитов не было.

Выманив чернобурок из леса, войско перестроилось. Половина всадников бросилась на правое крыло противника, больше всего выдвинувшееся вперед при вылазке. Остальная конница пошла на центр неприятеля. Пока с обеих сторон шла перестрелка, чернобурки не уступали, но когда на них с обеих сторон напали всадники, действуя уже не стрелами, а давя лошадьми, чернобурки побежали через лес к реке.

При бегстве погибло 3000. Живых захватили мало, потому что лес у реки был густой, а наступившая ночь не позволила вести правильное преследование.

Чермниги потеряли 11 всадников и около 40 лучников.

На третий день после этой битвы войско вышло к реке Пуге. Это самая длинная из рек, она протекает через многие и многие земли, образуя границу между самыми воинственными народами.

На реке увидели пять чаек под парусами. Захватив чайки и посадив на них лучников и всадников, поплыли к острову на середине реки, куда бежали чернобурки.

Всюду, где бы ни пытались пристать корабли, их встречали враги. Судов же было мало, и войска на них немного, крутые берега мало где позволяли пристать, а река около острова неслась с яростной стремительностью.

Тогда решили оставить противника в покое и устроить скрытную переправу через Пугу, чтобы напасть на поселения на левом берегу.

Видно было, что поселяне во множестве собираются на берегу Пуги, рассчитывая помешать переправе. Собрали челноки, выдолбленные из одного дерева, которых много нашлось в береговых зарослях.

Собрав как можно больше этих челноков, переправилось на них столько войска, сколько было возможно при таких средствах переправы. Перешло тысячи полторы всадников и около 1000 пеших. Переправились ночью в том месте, где росли густые хлеба, за которыми и не видно было човнов, подбиравшихся к берегу. На рассвете пошли через хлеба, а воины копьями раздвигали колосья, пригибая их. Так они вышли на пространство необработанное всадники следовали сзади, пока пешие воины не прошла через хлеба.

Когда войско оказалось на целине, пешие воины построились вытянутым прямоугольником вытянутым прямоугольником. Поселяне, вооруженные луками и стрелами, цепами, топорами и косами, не выдержали и первого натиска всадников. Невероятной казалась им дерзость переправы через величайшую из рек, ужасным — сомкнутый строй пеших воинов с соединенными щитами и выставленными пиками, неистовым — натиск всадников.

Войско взяло в приречных поселениях богатую добычу, большое количество зерна, меда и сушеной рыбы. Удивление чермниг вызывало, что поселяне явно не имели укрывищ, в которых могли бы спрятать припасы и спрятаться сами.

Большой отряд был собран из плененных женщин и детей, припасов и шкур. Снаряжены были два десятка повозок, сотня всадников ушла с ними, чтобы проводить до безопасных мест. И некоторые смеялись, что безопасные места начинаются только в самом городе.

Караван ушел на полночь, а войско двинулось дальше, к полудню и восходу. Впереди был самый укрепленный город этой земли, Вессон. Еще засветло подступив к городу, войско разбило лагерь у реки, в виду Вессона. Собирались на следующий день брать стены.

Войска союзников горожан пришли перед рассветом и заняли большие холмы, кольцом окружавшие город, возвышавшиеся над ним и покрытые густым лесом. На чермниг, если бы они пошли на приступ, можно было напасть со всех сторон.

И все же утром пеший строй подошел к самому городу. Враги же, выйдя из городских ворот и заколов в жертву трех мальчиков, столько же девочек и трех черных баранов, устремились вперед с намерением вступить с воинами врукопашную, но, натолкнувшись на прочную стену из червленых щитов, ощетиненных копьями, отступили с такой поспешностью, что жертвы их остались лежать и были подобраны чермнигами.

Теперь горожане были заперты в городе. Расположившись лагерем у стен, чермниги решили окружить город укреплениями и блокировать его. Несмотря на то, что на холмах вокруг городских стен стояло союзное горожанам войско, чермниги не отошли от стен. Отход войска на безопасную позицию означал поражение. Ведь защитники города и их союзники на холмах соединятся и тогда их не одолеть.

Утром чермниги увидели, что под покровом ночи союзники горожан спустились с холмов и замкнули кольцо вокруг их лагеря. Теперь город был окружен чермнигами, а они — союзниками горожан.

Воины не унывали и принялись сооружать вал и рвы вокруг лагеря, чему и защитники города со стен, и их союзники с холмов немало дивились. До второго захода солнца лагерь был надежно защищен. по валам днем и ночью проходили стражники, а вода, которая в этих местах отстоит на небольшой глубине от поверхности земли, поднялась и заполнила ров.

К третьему закату воины узнали, что их противники живут в полной беспечности. Караулы для охраны не расставлены, нет перед лагерем на холмах ни палисада, ни рва, словно все думают, что чермниги вот-вот сдадутся на милость победителя.

Ночью большой отряд лучников и щитоносцев незаметно переправился через реку, остальному войску приказано было следить за сигналами.

Выбрав удобное для нападения время и не дожидаясь соединения всех сил, они напали внезапно, с фланга, там, где противник был наиболее слаб, и потому удар их был наиболее силен, они одних убивали в постелях, других, которые пытались бежать, без труда ловили, так что многие были тут же захвачены и убиты. другие погибли при беспорядочном паническом отступлении. Немало людей было захвачено в плен.

Войско стояло на плоской и открытой всем ветрам равнине на полночь от Таврии. Резали скот, варили мясо, готовили ежегодные обряды инициации молодых воинов. Утром после жертвенного пира прискакали всадники с вестью о том, что Детинец обложен печенегами, что хлебные поля горят, что пожаром уничтожена слобода в подошве Балды-Горы.

После полудня войско выступило спешным маршем — и на третье утро авангардные конниками с криками указывали на столбы дыма в небесах. Дым поднимался из-за того края земли, где находился город с Детинцем.

Подошли уже в темноте, скрытно переправились через реку и стали лагерем посреди разоренной кожевенной слободы. К рассвету лагерь был окружен насыпью и конными караулами. Воины хотели дать печенегам шанс одуматься при виде подошедшей подмоги. Невзирая на то, что мелкие стычки между печенегами и чермнигами не прекращались никогда, они все же были соседи. Оба народа сильно истощили друг друга недавней войной.

Итак, у печенег был повод и срок одуматься и послать в лагерь посольство. Им же и в голову не приходило положить начало мирным переговорам; больше того: всадники и немалое число легковооруженных, сделав вылазку, добежали до лагеря и стали обстреливать передовые посты.

Несколько чермниг было убито. Были спешно подняты на насыпь лучники, чтобы отбросить нападающих. Их отбросили легко, когда они уже подходили к самому лагерю.

До конца дня пришлось отбить еще два нападения, надвигалась ночь. Печенеги, как известно всем, особенно хорошо умеют внезапно наскакивать на противника ночью, из темноты. Но чермниги не убрали свой лагерь, чтобы он служил напоминанием для тех печенег, что не хотели войны, о возможности заключить мир.

В то время среди печенег были такие, которые не хотели воевать и готовы были искать у пришедшего войска прощения.

С наступлением темноты некоторые проникли в лагерь воинов, показывая готовность к переговорам, без оружия и открыто ведя коней под уздцы.

В обмен на то, что воины обещали выпустить всех мирных печенег, те показали, как размещены в городе тысячи и где стоит засадный лагерь. Под покровом ночи чермниги перерезали почти всех воинов-печенег. Так была одержана победа, которая положила конец печенегам как военной угрозе для чермниг.

ПРОВЕСЕНЬ

Ах, провесень, провесень, как же тебя не любить! В самый тяжелый час зимы, когда уже не веселит она чистотой и очищением, а просто мертвит и не дает расти ничему, когда начинает гоняться поземками за малым зверьем в лесу, когда после двух оттепелей городит третий слой льда на реке, так что и рыбаку к рыбе не пробиться, когда чуть размягченный набирающим силу солнцем снег сковывает коркой, так что и бабу снежную не накатать и великолепный снежок за шиворот не засунешь, чтобы не исцарапать налёдышами спину… вот в такое тяжелое и беспросветное время, прямо в печенках лютого-месяца зарождается тихий шутник провесень.

И сразу же, как только появится на свет молодчага провесень, разом ослабевает зима, теряет матушка силу, словно бы от родовых трудов.

А провесень, хихикая в кулак, начинает шалить, как ополченец в тылу супостата. Ныряет под снега, проползает ужиком во всех сугробах и лесных заносах, под всеми настами на степных просторах. И враз становятся снега одутловатыми, сникают, словно пена на невыпитой вчера медовухе, коченеет, будто недоеденная глазунья на холодной сковороде. Берегись! В такой рыхлый сугроб упадешь – получишь полную пазуху грязноватой воды, которая теперь точит каждый кучугур изнутри.

А провесень тем временем бавится, вытягивая из наметенных на края крыш козырьков ледяные пики сосулек до земли, стягивает рыхлые пласты по покатым крышам и обрушивает их вниз. Берегись! Провесень шустрит, не разевай варешку, получишь ноздреватым снегом по носу.

Но ни звука громкого, кроме звучных шлепков снежных комьев, не позволяет себе прохвост провесень. Особая тишина устанавливается над всей украинской стороной, когда он в плотных туманах без единого солнечного лучика щекочет под снегом траву и настораживает к скорому рывку на свет божий подснежники.

Какая же стоит тишина! Ни завывания холодного ветра, ни шороха поземки, ни хруста снега под ногами не услышишь уже до следующей зимы. Только иногда звучно посреди тишины шлепнет капля с ветки дерева.

Шлепп! И снова тихо. В такие дни насилу рассветает, день проскакивает как во сне, торопливо прячется в полумрак время, отмеряемое ляпающими с высоты деревьев на склизлую землю каплями сгущенного тумана. И вдруг с утра – подобие весны. Глубоченно-синее небо над головой, чья синева слегка оттенена молочными перьями облаков, огненно-золотое солнце, как славно начищенный самовар, пышет жаром с небес, горячим языком слизывая целые снежные поля, из-под снега проявляя буроватую полуобморочную траву, да затянутый подснежным илом валежник.

А к концу дня посреди таких проталин и зеленые пятна новой травы нарисовываются вполне отчетливо. И теплый воздух поет в прозрачности мира. И спина от солнечных лучей горячая, и перед глазами от нестерпимой яркости нового живого начинают скакать солнечные зайцы величиною с кобылу.

А назавтра – словно все приснилось. . . впрочем, нет, трава посреди протопленных полян все зеленее, а в лесу – вместо снега лежит облезлая шкура матушки зимы.

Ребятишки вовсю собирают подснежники, милые, отважные, нежные подарки провесня. Ребятишки сверлят белую кору с темными отметинами, добывают березовый сок.

В провесневом лесу, куда не повернись – уютно пристроена баночка у березового комля, стекает капля за каплей прозрачный сок, ни дать ни взять – водичка, прошедшая через корни и тело березы. Пьют его детишки и взрослые, как не в себя, без счету.

Пьют – и наливаются силой, которую провесень отобрал у зимы и отдал деревьям, траве, людям.

Позже, много позже, березовый сок, перебродивший, настоянный на яблочной и грушевой сушке, ставший настоящим деревянным квасом, порадует землепашца в жгучий полдень, когда мальчишки притянут батяньке обед в платке – и баклажку резкого, холодного из погреба березового соку.

Припадет разгоряченный мужичина к баклаге, напьется до изнеможения, аж задохнется… переведет дух, крякнет. И так любо будет, любо!

Но до весны пока далеко. Зима сдуру может еще и снегопадами сыпать, и морозы снаряжать. А мир тем временем смотрит мимо зимы, в дали, откуда, как известно, с весною ласточка прилетает.

Р

РАССКАЗ ОБ ОГНЕ, КОТОРЫЙ СКРЫВАЛСЯ В ОГНЕ

Да, более всего на свете вам, чадушки, надобно поучения слушать и благостные слова сердцем впитывать! Но вот беда: неспособны вы внимать поучениям, не дал Отец Небесный вам спокойствия и воли к совершенствованию своего слабого духа, который ведь давно уже не знает, где верх и низ, холод и тепло подлинное, где право и лево, где прямо и криво, где краса и уродство, не говоря уже о добре и зле, которые путали иные и мудрецы, не вам чета.

Одна надежда осталась, она коренится в вашем любопытстве к историям, былям и выдумкам. Не пристало уму праведному прогибаться под кривое, но и Отец Небесный, благ и человеколюбец, пострадал ради заблудших детей своих, отдав чермь сына за свободу выбора последнего злодея. А и мы, что сможем отдать, отдадим, чай, не выше творца.

Вот и слушайте повесть об огне в огне. Случилось это в одном граде на нашей земле, еще не крошенной, не рубленной, не куроченной. Не была она тогда украеной. Но собою – была.

Стоял древний град пред Небом, у Земли на виду. Отражался он лицом своим прекрасным в полноводной Реке, в часы, когда ветер спал в холодных высях. Белели каменные палаты в объятиях высокой стены. У подножия высокого холма притаились за глухими заборами деревянные дома купцов и ремесленников, охотников и рыбаков.

За спиной города плотной стеной высился край Полесья, ельники которого, сосницы и березняки, болота и дубравы тянулись далеко на юг и на запад. Лес был для города кормильцем и защитником. Бревна для домов, дрова, грибы, ягоды, изобильная дичь, которая давала мясо на стол и шкуры на плечи. Лес давал тепло, сытость и довольство. Город, который назывался Красным, Красавцем, Чермнигой, почитал лес, как отца, отдавал ему часть добычи, защищал его от чужаков.

Детинец стоял на берегу быстрой и легкокрылой Реки. Мутная от быстроты, но вкусная и чистая вода в ней была, и всегда полна рыбы. Круглый год жители Чермниги брали у реки ее рыбу. Реку они почитали матерью, а также – украинею, укрывицей, ведь никто, кроме Чермнигов, не знал секретных бродов, ниже города, и чуть выше места впадения в Десну-Укрывицу речушки поменьше, Стрижени, прозрачной до дна, где в многочисленных заводях пудовыми бревнами выбрасывались в воздух и тяжело обрушивались обратно в прозрачную воду громадные сомы, где не переводилась плотва, куда раз в год заходила на нерест и вовсе диковинная рыба с тонким рыльцем и рядами угловатых выступов вдоль хребта. Этой чудо-рыбой Чермниги лакомили своих князей, а крупную икру засаливали и ели от от начала холодов до провесня, поддерживая бодрость духа и тела, отгоняя зимнюю хандру.

Жили у подножия холма также и землепашцы. Они распахивали поля на левом берегу Десны, который был западным украйком Великой Степи. Вековые луга степи отчаянно сопротивлялись сохе, но уж больно плодородна была земля. Луг отодвигался от берега, а княжеские глаза радовали желтеющие нивы, которые тянулись за небокрай. Левый берег давал в изобилии пшеницы, ржи, ячменя, овса, проса. Огромный княжий огород размещен был в самом лучшем месте, в пойме внутри речной петли, заливаемой каждую весну. Какие корни выращивали княжие огородники! Свекла, белая и красная, а также скотская бурая, огненно-рыжая морковка с тупыми носами, всех мастей и размеров бобы, чечевица и горохи, а также фасоль, борщевая услада, петрушка с пастернаком, чеснок и цибулька, конечно, капуста, а также разные тайные пахучие травки, о которых никто вам никогда не скажет ни слова, ибо строг княжеский запрет на огородные секреты, а наказание одно – смерть.

Славно жили Чермниги в своем Красене! Круглый год вертелись, как белки в колесе, но в праздники меда лились рекою, столы ломились от вкуснятины, а воздух звенел от веселого гомона взрослых и детишек.

Где вы теперь, великие Чермниги, послушные Отцу, почтительные князю! Вы не бежали ни мирных, ни ратных трудов, в ваших сердцах жили заботы о родном городе, доме, детям и родителям. Вы подняли над Десной белокаменные стены, ото всех земель прибывали гости полюбоваться Красенем, отведать медов, подивиться золотыми и серебряными, эмалевыми и витыми украшениями, погладить меха, выбрать вышитые ткани, полюбоваться каменными узорами. Кое-кто надеялся поглядеть на пещеры, вызнать что из легенд, гулявших от края земли до края. Но эти уходили ни с чем, ведь вы хорошо умели охранять свои тайны.

Что же случилось с вами? Где вы? Куда отправились вы на своих могучих гнедых комонях, увозя жен и детей, унося сокровища и сердце этой земли? С тех пор не проходит день, чтобы холм, река, лес, степь, небо и звезды не вспоминали вас с тоскою глухою. . .

В то лето было сухо и жарко. Десна обмелела и еле-еле проталкивала свою воду через пересохшее русло. Болота отступили внутрь леса, деревья аж хрустели и сворачивались от жара. Трава Великой Степи порыжела и скорчилась. Князь послал за Старыми из окрестных украйков и за дождевиками в лес. В тот день, когда в городе ожидали их прибытие, утро началось при ослепительно пустом небосводе, камни разжарились добела чуть не с рассвета. Жнецы отправились на поле затемно.

Не успело солнце толком взойти, как по всему городу разбрехались собаки. Они лаяли оголтело, с пеной, рвались с привязи. Некоторым удалось сорваться – и бросились прочь из города.

От востока показалось большое облако и налетели птицы, от воробьев до гусей, летели молча и стремительно. От птиц темно стало посреди дня. Некоторые падали на сжатую ниву бездыханными, не выдержав стремительного полета. Жнецы бросились через нижний брод к воротам, в Детинце ударил колокол. Еще не скрылись последние птицы, рыскающие вправо-влево, теряющие последние силы, как люди закричали о темной полосе в Степи, на горизонте. Темная полоса вырастала и закрывала всю Степь, все поля, сжатые и несжатые, исчезли под лавиной несущихся животных. Воздух застонал от топота бесчисленного количества копыт и лап, от воплей обезумевшей массы. Стремительно надвинулся край. Нельзя было различить отдельных животных и разглядеть их, настолько весь обезумевший вал был скор и скрыт поднятой пылью. Можно было догадаться, что здесь были все живущие в бесконечных степных просторах травоядные, от зубров до коз, и все хищники, обычно нападающие на пасущиеся стада, от рысей до волчьих стай, и мелкие грызуны, еще не затоптанные в паническом бегстве, различные зайцы, суслики, хорьки и даже мышиные орды. Все живое спасалось бегством из степной бесконечности. Столбы пыли поднялись до небес. Пыли? О нет, резко пахнуло гарью, и стена дыма закрыла восток, отороченная снизу ярко-оранжевой тесьмой огня.

Шел степной пожар.

Чермниги спешно стали готовиться к отражению огненного вала. Неважно, что пожар шел с противоположного берега. Ветер дул с востока, воздух уже был полон искр. Предстояло сражение с атаками пламени.

Тем временем вал бегущих животных достиг берега, не разбирая брода, повалил через реку, благодаря низкому стоянию воды животные благополучно достигали другого берега, и неслись дальше, обтекая холм и дома у его подошвы.

Последними мыши плотным серым ковром потекли мимо города в сторону леса.

Наступила тишина, в которую постепенно вливался гул, идущий с востока.

Чермниги тем временем поливали все деревянные и бревенчатые поверхности водой и вооружались крючьями на длинных шестах. Кое-кто из горожан благодарил вслух князя за повеление провести огневую межу.

Пожар приближался с огромной скоростью. Вот только что далекие язычки плясали почти что на горизонте – как ах! Оказывались уже возле самого берега, а разноцветная Степь и желто-зеленые поля стали единого обугленного черного цвета.

Дым заволок все пространство над городом и вокруг него. Не стало чем дышать. Основной пожар достиг десны – и началось сражение. Теперь чермнигам было не поднять головы. Бдительно следя за полетом пылающих искр, они кричали друг другу, куда летит огонь, бросались к месту, куда прилетали искры, душили их мокрым рядном, растягивали крюками занимающиеся бревна и солому, засыпали огонь песком. У самой реки занялся рыбацкий домишко, вокруг него суетились хозяева, орали, спасали имущество, оттягивали сложенные за домом бревна, увели подальше лодки. За каменную стену на холме искры практически не залетали. Чуть дальше от берега загорелся еще один дом, но его быстро потушили. Люди стали действовать слаженнее и уверенней. Чувствовалась их уверенность, что город удастся отстоять. Однако, в упорной и кропотливой борьбе с огнем прошел весь день. Только когда солнце склонилось к западу, жар стал опадать, небо расчистилось. Но еще несколько часов продолжалась борьба.

Закончилась и она. Степной пожар умер.

О Земля моя, окрылина, ратное поле и пахучая межа, жаждущая рожать! За что, за чьи грехи покрыла тебя копоть, мокрые тушки околевших птиц и животных, ломаное дреколье, грязная солома, обгорелые куски рядна, перевернутые, расколотые кадушки и бочки со свернутыми обручами! Как утром был красив мой город, красив и прекрасен! Что же! Будет новое утро, Отец даст силы, мы возьмемся – и сделаем город краше прежнего. Вот только ночь продремлем, короткую летнюю ночь.

Солнце порозовело, повишневело, стало аккуратно сползать за деревья. Навстречу ему клубился белесый туман. Воздух застыл, словно бы цельный хрусталь заключил в себя все пространство, от небокрая до небокрая. Тишина. . . Ни дуновения.

Как всегда, прямо перед тем, как юркнет за край земли, солнце стало кокетничать, делая вид, что задумалось в неподвижности: а не остаться ли? В этот миг особенно тихо, лист не дрогнет, пес не почешется. Такая пауза, Отче. . .

Но мгновенно все меняется после этой паузы. Сумерки вмиг сменяет ночь, с небом, засыпанным звездами, с угольно-синими далями мира вокруг. Ночь плывет, сонно распахнув невидящие глаза, посапывая, похрапывая, похрипывая и постанывая. И ее сны пучатся пятнами тьмы на темном фоне неба, закрывая иногда созвездие-другое и давая окружающим знать о своем присутствии.

Этой ночью хлопали в невидимом небе невидимые крылья, посверкивали крошечные красные огоньки, что ли, в глазах? Ухали глухо и хрипло невидимки, хрустел песок под чьей-то тяжестью, налетали в полном безветрии волны зловония, и даже волосы на голове шевелило чье-то зловонное дыхание. И даже не один глаз был заплеван ядучими каплями, дававшими о себе знать много дней спустя. Тем, кто выжил. . .

Только не надо замечать сны ночи. И не давай им знать, что заметил. Прикрой глаза и всхрапни. Ибо затянут они тебя в себя, в ненасытную глубину, в беспросветную тьму тьмы. И сгинешь. И затихали испуганно. И не дышали. И не сгинули, ни один. Ночью.

Вот уже побледнел восточный край ночи. Весь мир с нетерпением ждал возвращения солнца. Но прежде солнца вдруг явились мириады красных огоньков в Степи, они шевелились и приближались. Словно гигантская туча злобно горящих красным мошек, подрагивая, плыла по темной степи. Вот они подтянулись к Реке – и перебрались на другой берег.

Многие, многие глаза, широко распахнутые и остекленевшие, застыли неподвижно, загипнотизированные этой надвигающейся волной, неотвратимой, как проливной дождь в чистом поле. Наваждение схлынуло тогда, когда светлячки переправились через Реку и когда большинство огоньков вдруг отделилось от земли, плавно взмыло в темное небо – и оттуда вдруг посыпалось на город огненными стрелами.

Призыв к оружию раздался отовсюду. А и было поздно. Поздно! Всей кожей чувствовал это каждый Чермнига. Горожане были выжаты борьбой с пожаром, потерями, бессонной ночью – и сил противостоять набегу степняков не было.

Это не значит, что не началась сеча! Конников в войлочных колпачках взяли на копья, били мечами, дубасили кольями. Женщины бросались под ноги их низкорослым мохнатым комоникам, некоторые животные опрокидывались вместе с всадниками – и чермниги рвали их голыми руками. Рубились страшно, рассаживали степняков от шеи. А стрелы все летели, летели из сумрака в широкие спины воев, в грудь их женщин, пронизывали детей, собак, поджигали уцелевшие в пожаре дома. Скоро солнце, поднявшееся над восточным краем неба, с ужасом наблюдало, как невидимым при его свете пламенем, бесшумно и бездымно пожирается город-красень. Только гремели, звенели мечи да щиты, только утробно выли недобитые псы, только гулко грохотали, раскатываясь, горящие бревна срубов.

Воины продержались весь день. На закате, когда в живых оставались одноглазый рубака в окровавленной посконке, с топором, зажатым намертво двумя руками, да две молодые девки, одна с вилами, а другая с серпом в руке, степняки окружили их и в упор побили стрелами из луков. После этого они рассыпались по горящему городу, занялись грабежом. Награбив изрядно добра, небольшими группками потянулись они обратно в Степь.

За их уходом из прибрежных зарослей сухими и ненавидящими глазами

Наблюдал мальчик с собакой, зализывавшей рану на задней

Ноге. Когда последний степняк скрылся в сумерках, мальчик двинулся

на холм.

Вход в пещеру был завален хворостом. Мальчик принялся растаскивать вязанки, освобождая тяжелую ляду. Он не торопился. Времени впереди было много. Как и дел для оставшихся в живых горожан, которых он должен был выпустить наружу.

Не радуйся, враг. Пока остался хоть один чермнига, ты в опасности. Если это воин, он найдет тебя и отомстит за поруганный город. Если это девка или баба, то она нарожает мальчиков, которые вырастут и станет твоей погибелью тогда, когда ты о чермнигах и думать забудешь и не будешь готов умереть. Если же это маленький мальчик, то, скорее всего, он не станет ждать, пока вырастет. Он тайно пойдет за тобой, подкараулит тебя в беспечности и перережет тебе горло.

У тебя нет выхода. Тебе нет спасения.

Ты уже умер, как бы далеко не убежал от этого места.

Не проси пощады.

Ее не будет.

РОД

Сорвался ветерок от западных гор, раскачал буки с грабами, проскакал по холмам Подлой Степи, раздул туманы Палеси, пронесся свободою просторов речных, скользнул змеею в травы Великой Степи – и пошел-пошел над землями бескрайними! Раскачал-взлохматился синий лен, да как распелся! Вот, смотрите, поля и реки, леса и луга, каков я удался! Скоро, совсем скоро, растреплют-расчешут мою синь, мою крепь! Скоро, совсем скоро стану я рядном бело-белым! Какая долгая и славная жизнь предлежит рядну тому!

На лугу возле берега речного костры горели, танцевали-пели молодые. Крутились-вертелись юлою ловкие девки, вздымались юбки, открывая ножки белые, да не давая приглядеться попристальней. Шелестело полотно тонкое и пело-пело звонкие песни о прекрасной и красивой жизни.

На речной стремнине хлопали громово паруса на дубках, восклицали о дальних далях и дивных закатах за далекими небокраями под чужими небесами. О жизни, полной чудес и открытий вещали паруса, открытые ветру и далям.

Вторили им слегка обтрепанные и покрытые бахромой паруса галей, которые из-за речного поворота возвращались из невозможных далей, неподвластных уму и воображению. Эти просоленные морем и выбеленные солнцем полотна пели суровую песню перенесенных трудностей дальнего пути и радость возвращения домой.

Им важно вторили рядняные мешки, раздутые от хранимого ими добра, добытого в дальних краях в подвигах и хитромудрых расчетах. И как же значительна судьба полотна, бывшего несерьезного льна, заключенная в необходимости сохранять добро и доставлять его в родные края! И так же важничали мешки, раздутые солью и рыбой вяленой, сложенные на возах высокою острой горой, такою высокой, что не любою опушкой проедешь. И да: ехали вдоль берегов рек, со степной стороны.

А на пристани ждали родичи, в вышитых рядняных сорочках, с паляницами и солонками на больших белых праздничных расшитых рушниках; и пело парадное рядно о счастье означать праздник, начинать праздник, быть праздником для родовичей. И за шумной и гордой песней рядняно-полотняной не было слышно писка лялькового, что доносился из люлек и с дворов, радостного

Писка рядняных лялек, согреваемых небесными взорами младенцев.

И не услыхать было упрямого и целеустремленного шипа из рушниц, боевых и охотничьих, где пыжи откликнулись на зов родовой и перечисляли негаразды и врагов, дичину и птицу, для которых поражения были приготовлены их судьбы.

И никто не услышал , что бормотал уже совершенно перегнивший обрывочек, такой, что неясно было, какова была прежняя судьба его, частью чего, куском какого большого и гордого целого был он прежде, этот ныне обгнивочек рядняный, исправно и смиренно питавший своими соками высокий пышный лен, шелестевший на ветерке, поющий беспечные песни молодости и предвкушения радостной и бесконечной жизни впереди.

Ибо жизнь ведь и вправду не имеет конца.

С

САБЛЯ

Раньше козары своими саблями наносили страшный урон нашим воинам. А потом ковали научились делать и сабли. В руках у хорошего конного воина такое оружие дорогого стоит.

Что такое сабля? Кто сделал ее? И кто сделал первую саблю на свете? Как свистит она, рассекая воздух в ударе с протяжкой! Как вздыхает, тонко и нервно, когда тянут ее из ножен.

Даже дрюк, вырезанный десять лет назад из лещины, десять лет подпиравший калитку, отполированный рукой в одном-единственном своем месте, со стертой на конце корой, от дырки в твердой дворовой земле. . .

Даже этот старый дрюк является одушевленным. Что же сказать о сабле, невероятной красоты клинок которой является одновременно и произведением искусства и шедевром знания человека о природе вещей.

На каких холмах лежали кусочки железной крицы от сотворения мира, покуда не пришел за ними насупленный кузнец с лицом, перекошенным на сторону багровым шрамом? Сколько дождей омывало их, сколько снегов укрывало их, сколько раз политы были они кровью, звериным калом и мочой? Ждали ли они, знали ли они о себе, что станут когда-либо таким красивым и опасным предметом?

То пустые вопросы.

Пойдем за кузнецом.

Он пришел поздно, продрогший и голодный, швырнул мешок с добычей в угол кузни — сел к огню, поел и хорошенько выпил, так, что его лицо раскраснелось и шрам стал не так заметен. Спал он здесь же, неспокойно, часто вставал до ветру.

Утром он набил горн углем, положил крицу — и к обеду уже наковал из вытопленного металла поганеньких железных прутков. Проворчал что-то — и унес их за кузню, где у него было отхожее место. Там он примерился — и повтыкал прутики в вонючую жижу.

И крутилась его жизнь, день да ночь – сутки прочь. И прошло три года, в течение которых можно было догадаться, что он не забывал о прутиках.

Раз в месяц он вытаскивал их. Обмывал водой — и снова вставлял их в дерьмо.

Три года спустя разжег он свой горн, принес прутики, добавил еще других прутиков — и принялся ковать их вместе, сковывать да сваривать. Остужал поковку он не в воде, а в кадке с густочерной и маслянистой по виду дрянью.

И ковал он болванку железную целую седьмицу.

А после сходил в баню, надел чистую одежду и принялся возиться со своей болванкой разными по звуку и виду молоточками.

Еще три дня спустя принялся кузнец полировать свое изделие -и вышла вот эта сабля в очередной раз из грязнопротивной кадки! И сияла она, словно звезда, упавшая с небес.

И вот эти узоры ее, чешуйки, стали видны на ней.

Положил кузнец клинок на голову и согнул к ушам. Потом отпустил – клинок со свистом разогнулся и яростно зазвенел. Бросил кузнец прозрачный плат на клинок — а плат и разрезался. Засмеялся кузнец и принялся весело и бойко мастерить рукоять, набивать клеймо, мастерить ножны.

А ночью выл ветер, лил дождь, стучала плохо пригнанная ставня. Послышался кузнецу шум во дворе. Взял он на всякий случай свою саблю с собой, обмотав тряпицей черенок, поскольку рукоять еще не приладил.

Вышел под дождь, стал осматриваться — никого. Но еще явственней услышал кузнец шепоток и шорох за спиной. И что его под руку толкнуло — чтобы не глядя ударить клинком по диагонали с разворота!

И едва не напополам рассек он своим клинком бродягу, уже наставившего нож!

Тут стукнуло в кузне, он бросился туда — и при свете увидел еще троих, все были при оружии.

Что там и как – неведомо, свидетелей не было, а кузнец не больно много рассказывает и о спокойных случаях. Положил он их там, всех троих. Последнему срубил его клинок, да и голову разом, с одного удара.

Когда сделал дело, то перво-наперво вытер дрожащей рукою свой клинок — и поцеловал его. Но назавтра же саблю продал, и недорого, торопился избавиться.

Клинок положено кровью смазывать, это лучшая смазка. Но уж больно, как кузнец сказал как-то спьяну, эта сабля любила кровь.

Не она ли висит на поясе у молодого воина, скачущего в ночь?

СЕМИСИЛЬНИК

Человек, обладающий наузом с Семисильником, долго не устает, быстро отдыхает. На чужбине и в дороге такой оберег гарантирует его возращение домой. Входит в травяные сборы для воинов и путешественников

СЛАВЕН БУДЬ

Славен будь вовеки, Ярый наш Отец, что даришь нам горячее лето и снежную зиму, даешь обильные разливы весной и щедрые урожаи осенью. Наши посевы без твоей доброй воли не взойдут, наши коровы не отелятся, а овцы – не принесут ягнят. Без твоей защиты наши жены и дети пропадут в лесу и не соберут от твоих щедрот грибов, ягод, яблок, груш и древесного кваса. Без тебя наши Старые станут что дети малые, утратят мудрость и свою волшебную силу, которая ведь – Твоя Сила. Слушай отец наши молитвы, вдыхай аромат наших подношений, ведь мы верны и вечно будем заботиться о тебе, нашем Отце, как ты заботишься о нас, своих детях.

Дай силы нашим Старым, дай им великую мудрость и бесконечную память, чтобы они защитили нас и мы могли служить тебе до конца времен.

И вы, наши Старые, позаботьтесь о нас, своих детях. Вы на одной ноге стоите в вечной лодке, на далеких перекатах. Вы равны Предкам. Вы живете здесь, в украйке на холме, вы говорите нам, когда жить и когда умирать, и наш мир держится на вашей верности Предкам.

СОСНА И РЯБИНА

Сосна – дерево спокойствия и высоты духа. Если в жизни настал важный момент, решается судьба и необходимо в спокойной обстановке ответить себе на ряд серьезных вопросов, без помощи сосны не обойтись.

Она поможет обратившемуся к нему человеку подняться на небывалую высоту духовного озарения, видения рода, прошлого и будущего. сила сосны унесет раздражение и досаду, которые собрались в душе.

Сосна – милосердное дерево. К ней необходимо обращаться с открытой душой. Сосна способна частично снять порчу. Запах сосны способствует избавлению от чувства вины.

Рябина известна своей способностью оберегать от колдовства. Рябина может защитить от сглаза и порчи, от злой воли, поэтому гроздья рябины развешивают на жерди у входа в загоны для скота и помещают их у дверной притолоки.

Рябина обостряет восприятие и развивает дар предвидения. Когдато священные рябиновые рощи росли на неприкосновенных местах.

Маленькие девочки по осени нанизывают на нитку ягоды рябины и носят их как бусы, такой оберег всегда считался лучшей защитой от чужой магии любого вида.

Рябина – cамый лучший союзник для женщин в любви.

Для рябины излюбленный женский возраст около 40 лет. Таким женщинам она дарит в любви особенно теплую осень, полную сил.

СПОР СО СМЕРТЬЮ

Не клонися, не клонися, Солнышко, к западным воротам.

Дай мне, Солнышко, часочек светлый, лишь часочек.

Добегу я до реки до самой, долечу стрелою.

Долечу и огляжу весь луг зеленый. Где моя Звездочка?

Большелобая телочка, справа пятно черное.

А глаза ее с поволокою, а на затылке вьется шерстка кольцами.

И на лбу ее – маленькая звездочка.

Ты расскажи мне, ракитничек, поведай, красненький:

Видел ты мою красавицу, со звездочкой во лбу,

Всю белым белую-белую, а справа пятно темное?

Вербы зеленые, поведайте мне, о чем шелестите пугливо вы?

Отчего не кажете мне сторону, куда повели мою Звездочку?

И да кто ж были те люди, что на чужое позарились, на последнее?

Или, может, и не люди вовсе это сделали, но степные тати злобные?

Говори же, рябина одинокая, говори, не то корни твои вырою,

Не то ствол твой стройный в реку выброшу.

Говори, чует сердце, все ты видела, говори, пожалей мое горюшко!

Как сказала рябина мне, сказала, не со страху, а с жалости,

Я упала замертво, так напугал меня рассказ рябиновый!

Только проку нет в лежании, вставай, спасай свою кровиночку.

И пошла я тихонько в ту сторону, что казали мне кисти рябиновы,

И качали вербы главою, и ракитник тыкал прутами алыми.

Стало темным небо над ложбиною.

Сизы дали закрылися туманами.

Попритихли птицы поднебесные.

И вечерний ветер скрылся в ужасе.

Подходила – услыхала голос Звездочки, услыхала голос и рванулася.

Подошла – увидела громаду темную, темную фигуру неведому.

Тут и месяц ясный в небо выпорхнул.

Бросил вниз луч серебряный, сияющий.

Забелела в лунном белом лучике.

Бледная коса в руке фигуры темной и неведомой.

Только бледная коса, остро-острющая,

Да дыра ужасной тьмы под капюшонищем. ,

Страх схватил меня в одно мгновение,

И язык застыл во рту, и сердце замерло.

Только голос телки, моей Звездочки

Возвратил дыхание и мужество.

Тут раздался голос ниоткудошний,

Не из-под капюшона, ни из-под земли,

Да и не с неба, не от звезд, ни с месяца.

— Я отдам тебе твою Звездочку, не заберу,

Коли ты отдашь мне то, о чем не ведаешь.

Лишь мгновение малое я думала,

Ни детей, ни мужа, ни родителей, ни родни на свете не имею я.

И не мешкая, согласилася.

В тот же миг, силами сильными, но отнюдь не добрыми

Очутилась я в Чермниге, да и Звездочка моя сопела рядышком.

Побежала к дому, ног не знала и не чуяла.

Мыкалась и спотыкалась телочка.

А я бежала, словно спасалася, аж пока в кого-то не уткнулася.

Подняла глаза – и ошарашилась.

Как же я смогла с тем воем встретиться,

Что когда-то отобрал меня у злого печенежища!

Только мысли эти промелькнули в памяти,

Только радость в сердце заструилася,

Как померкло все, и голос злой зазвучал словами бессердечными:

— Уговор с тобою заключала я, здесь пришла пора ему исполниться.

Смелый воин меч из ножен вытянул, но ступить не смог ни шагу.

Я ужасно, страшно испугалася, ужас всю сковал, с головы до пят.

Только сердце вдруг ударило, сердце мне придало смелости.

Я ступила шаг и стала речь вести:

— Забираешь – забирай, его не знаю я.

Мне всего дороже моя Звездочка.

Я ее, как мало дитятко, высмотрела,

Я ее, словно младенчика, вырастила.

Забирай его, он воин, он всегда готов, чтобы ты взяла его.

Забирай его, ведь если завтра он пойдет в поход,

То и все равно тебе достанется.

Только если заберешь ты воина,

Будешь ты тогда моей должницею.

Я тебе устрою тяжбу-жалобу, притяну тебя к судилищу-рядилищу.

Я хоть сирота, но небезродная, наши Старые за сироту заступятся.

Все им расскажу, как на духу, как истину:

Как украла ты мое последнее, поведаю.

Как стращала сиротину темной ноченькой,

Как обманом ты меня лишила счастия,

Моего единственного отобрать удумала,

Как пришла сюда, не дав мне с ним и слова молвити.

Ты ведь знаешь, над тобою властны Старые,

Есть у них такие силы, что тебе не снилися,

Есть у них помощники, да и заступники,

Враз возьмут тебя в мешок – да на осинушку,

И настанет новый век златой,

Когда смерти не найдется для Чермниг,

Сможем вместе мы побыть, друг дружку радовать,

Пока твой мешок на той осине не струхлявится.

Не сказала ничего в ответ Костлявая.

Только ухнула, завыла, сгинула.

Много времени с той ночи минуло.

Жив мой воюшко, и наши малы детушки

Очень любят молоко от Звездочки.

СТЕПНАЯ ДОРОГА

Не очень-то она и петляет.

Да и как можно, если ходят, бегают, едут, тащатся, проносятся, мчатся, стремятся, гонятся, доставляют, направляются, влачатся, скачут, упираются, уходят, возвращаются, снуют, везут, бегут, бредут, прибывают, несутся, идут, скрипят, шлепают, достигают, переезжают, подвозят, держат путь, ползут по ней, в конце концов — своими силами, на своих ногах, людских, конских, воловьих, верблюжьих, ослиных, на ногах, которые от продолжительного движения по дороге устают, слабеют, ищут возможности сойти с нее и отдохнуть в море трав, в балках, туманах, у костров, журчащих ручьев, в тени верб да ив плакучих.

Там, в бездумии и неге отдыха, во сне тяжком, в темном оксамите усталости перед мысленным взором снова тянется ее белесое полотно, словно веревка наматывается на ворот бесконечно глубокого колодца, тот же страх понимается: не удержать рукоятку и упустить ведро в бездну.

Ох, степная дорога! Словно в гору натужишься, когда идешь по тебе. От жаркого солнца вечно ты припудрена пылью невесомой, пудра твоя белая так и ждет, чтобы взлететь из-под копыта конского или воловьего, колеса тележного, конца волокуши печенежьей, из-под округлых пальцев верблюжьих, дулею сложенных, либо из-под ног людских, обутых ли, босых — ждет взлететь и жалить тело вспотевшее, припорошивать люб и щеки, лезть в глаза, забиваться в горло пробкой, которую водою не смыть, а лишь медами текучими.

Но не только забавы с прохожими на уме у пыли дорожной, поднимается столбом прямо в небо, сообщая всему окрестному миру о том, что идет караван дорогою, что много в нем тяжело груженых повозок, поводящих мокрыми боками быков и лошадей, ослов и верблюдов, воинов и прочего люда, подай-принеси-будьте-любезны.

И оживляется разбойный люд близнаблюдающий, мечтающий о поживе, о разминке для клинков своих, о полете для стрел своих, тянущийся к бочкам, мешкам и сумам переметным, оказавшимся на расстоянии руки. Свист пронзительный, соловьиный раздается над дневками отрядов, где многие преданы сну, но никогда не смыкаются глаза наблюдателей, знатоков повадки соколиной, паники куропаточьей, да сигналов пыльнодорожных. Поднимаются ночные воины, зловеще поблескивают их смутные со сна дневного взоры, без лишней суеты сбираются отряды и выдвигаются из укрывок своих в рейд, который должен закончиться атакой столь быстрой, что того и гляди кони обгонят стрелы, их всадниками выпущенные.

И вот что видит глаз соколиный из своих привычных немыслимых высей: пылит караван неспешный по слегка изогнутой белой дороге степной, а за ним вслед стекаются и закипают, соединяясь, темные ручейки.

Но не сигнал для разбойников — цель пудры игривой, невесомой. Выше и выше, в самый зенит стремится столб пыли дорожной! И — кто бы сомневался — долетел бы. Но вызов, посланный окрестностям белыми клубами, принимается дальними силами — и над горизонтом из ниоткуда начинают проявляться из светлой прозрачности выгоревшего от солнечного жара купола небес розоватые кудряшки.

Они наливаются лиловым цветом и уплотняются по всему горизонту. Опытные старшие караванные мигом понимают, что ждет окрестности и караван в ближайший час. Но вот незадача — места, по которым тянется вереница повозок, всадников и волокуш, слишком открытые, ни холма, ни балки, только вогнутое травное море приподнимает края к сторонам света.

Бег! Отчаянный, стремглав, в полном забвении о радостях и заботах, об усталости и жажде. Только бег может спасти караван от шквала степного. И бегут кони и люди, ревут волы и гырготят верблюды, нещадно понукаемые. Спотыкаются, падают, встают, упрямо бегут, бегут. Они верят старшим, они уже и сами видят растущую над небокраем фиолетовую стену, по которой с голодным урчанием пробегают неспешные оранжевые вспышки.

Сейчас, уже скоро они увидят завивающиеся в смерчи столбы пыли позади каравана, столбы, поднятые не их ногами и не ногами их животных. Разве кто глуп в этом мире, если идет по степи? Как не понять: столбы подняла погоня. Разбойники скачут по пятам, алчут вырвать свою часть добычи, опередить судьбу и бурю.

Тем временем невидимые, но неизъяснимо могучие силы сдвинули перевитые жгутами больного света стены туч, зажимая дорогу с несущимся по ней караваном. Исчезла огромная чаша степи, проглотила ее надвигающаяся гроза. Осталась только узкая щель дороги и караван в ней.

Внезапно срывается ураганный ветер, рвет из рук нагайки, опрокидывает повозку с горшками, выворачивая оглобли, увеча коней, выбивая красную яркую волну обожженной глины, на глазах превращающуюся в яркие черепки, о которые режет лицо летящий вслед за своими горшками горшечник. И – мгновенно улегся ветер. Полная тишина, только стоны волов, только ржание лошадей, только бульканье верблюдов, только крики и плач людей. Почти полная тишина.

Оставляя дымный след, поносится первая – капля? Как бы не так! Тупой звук раздается, когда с размаху бьется о гладкий бок дороги, похожий на тело породистой лошади, этот кусок небесного льда. Град! Разверзаются верхние адовы ворота, вываливается груда твердой воды, валится, валится, валится! Окрашивается кровью соломенные волосы девушки в телеге, взвизгивают тонким голосом не по обычаю своему верблюды, получив по горбам небесной льдиной.

Внезапно картина застывает, словно рисует ее неспешный слизень: разинутый усатый рот старшого каравана, палка его направлена на смуглого в шелковом халате, который кривою саблей рубит постромки волокуши, привязанной к верблюду, волы, словно скакуны синхронно распластываются в галопе, воз тянется за ними по воздуху, а теленок, привязанный за шею к возу, болтается в воздухе тоже.

Внезапно прорывает слух – и в сознание ввинчивается общий вой и визг. Становится понятно, что дождь уже вовсю хлещет и льет, мгновенно прибив пыль, смыв ее с загривка красавицы-дороги, обнажив ее гладкую глиняную кожу, по которой неудержимо хочется похлопать ладонью. Дождь льет, поток хлещет, и караван неудержимо начинает скользить вперед и вниз, под гору, в темень, в непонятное будущее, которое, впрочем, вряд ли хуже определенного настоящего.

Люди, животные нелепо перебирают ногами, пытаются удержать равновесие, но повозки бьют им под коленки, но глина под ногами неудержимо оборачивается в осклизлое круглокруглое, по которому вниз – это в любую сторону. Страшно кричит вол, валясь набок и не прекращая движения вперед и вниз. Ржут лошади, сдвинув колени и несясь вперед по скользоте. Люди едут на спинах, на животах, на боку. Старшой каравана едет чинно, сидя на заду. Дорога, обратившаяся в тело огромного сома, покрытого тиной и слизью, все более клонится во тьму оврага.

Тем временем все шумнее с тылу. Караван догоняют разбойничьи кони. Что-то у многих седла пустуют! А вот и седоки, скользят вслед, отчаянно ругаясь и пытаясь вылавировать обратно в седла. Но нет, не сегодня. Рассекайте жижу, разбойнички, покуда не бойцы вы.

Кто-то из караванщиков кричит, голоса не слышно за общим ором. Пальцем тычет бородач куда-то за спину разбойников.

Вот уже многие вопят, уткнув пальцами в пространство, оставшееся позади. Позади? О нет: оно, черное, обрело свободу перемещений, обрело объем и твердость, кажется, тоже. Оно, стеною, несется следом за караваном, за разбойниками… и явно настигает.

Теперь виднее: белеет пенная шапка на стене воды, что несется по голой степи вдоль дороги под гору вслед скользящим в глубокую балку людям, повозкам, коням, верблюдам, волам, ослам. Крик ужаса вырвался из всех глоток, у всех участников этой безвыигрышной гонки.

Крик становился все тише, бесформенный громадный ком, в который превратился караван и отряд разбойников, удаляется в глубину голой черной балки. Вод они добрались до дна. Донесся гулкий звук сильнейшего удара, все повозки, животные и люди смешались в страшный комок и никто не мог выбраться из него.

Подоспела и вода, обрушилась, покрыла все живое и неживое, забурлила, закипела, когда все, что хотело жить, чувствовать, двигаться, полезло из глубины на поверхность, жадно хватаясь за все, что оказывалось в пределах захвата. Громко плюкала вода и булькала – а потом стало тихо. С тихим плеском всплыл труп осла. Поверхность воды, мутная, грязною пеной покрытая, успокоилась.

Открылось закатное небо. Солнце, шафранное закатное солнце залило своими теплыми лучами степь, отражаясь в поверхности нового озера.

Кто знает, сколько времени теперь нельзя будет проехать по степной дороге?

СТОЛЕТНИК

Растет на юге степей, собирают его в конце травня. Сок из листьев столетника широко применяется для лечения ожогов, нарывов, ран, болезней желудка. Если к ране приложить разрезанный лист столетника, то он поможет ей быстрее затянуться. Сорванные листья нельзя долго держать на открытом воздухе, иначе теряются их целебные свойства.

СТЫЧКА НА ЮГЕ ПОДЛОЙ СТЕПИ

Подлая Степь, она, как известно, похожа на застывшее море с гигантскими волнами. Когда стоишь на вершине, человек на соседней волне виден точкой, букашкой. По дну каждой долины протекает речушка. Почва там — чистая глина, поэтому речушки мелкие и поймистые, с узкой режущей осокой, а в дождь на склон глиняной волны не подняться.

Дождь как раз и собирался, когда дюжина воинов была завидена с соседней волны сотнею степняков непонятной принадлежности. Цвета их семьи (шапка, кафтан, оперение стрел, ножны, шпоры) на таком расстоянии было не разглядеть, соотношение сил было — никуда. По всему выпадало воинам бегство по огромным глиняным валам.

И думать тоже некогда было: увидели воины, как потекли мурашки вниз по склону, слитным потоком, плотно и споро. Переглянулись, поворотили коней -и ударили нагайками. Добро лошадки были справные, пригнанные торговцами от самой великой реки Ольги. Такие дорогу чуют сами, чубатые, коротконогие, злые, а бегут по степи, словно човен по речной глади. Спускаться со склона нелегко, а уж нестись сломя голову -чистое самоубийство! Но спустились, слава Отцу! Давай давай давай, выноси, лохматые! Понеслись по долине, счастливо обминули камышовую топь, влетели в речушку не разбирая дороги, выскочили!

Только одна лошадка страшно закричала, напоровшись под водой на твердющие и остренные, давно и неторопливо обточенные водою корни перевернутого в половодье и влипшего намертво в каменно плотную глину пня. Пошло по воде красное. . . никто не остановился, никто не оглянулся. Знали воины свое дело, умели выигрывать и терять все.

Выпала их товарищу доля умирать. Но знали они, что не станет прятаться он, а постарается отвлечь и задержать вражью сотню. Топот стих. воин оглядел из-под ладони вал, на вершине которого должны были вынырнуть преследователи. Их не было видно. Прикинул он время — и занялся делом.

Перво-наперво помог лошадке освободиться от острых сучьев, что глубоко впились в ее мохнатую мощную грудину, распряг, сняв седло и свое снаряжение — и погнал конягу в камыши. Выживет ли стонущая животина — не думал он, не было ему больше дела до живых. Следовало позаботиться о компании, которую он заберет с собою, за самый дальний небокрай.

Нашел небольшую иву, аккуратно обрезал саблей ее корни, расшатал — и вынул из болотистого берега. Потом оттащил ее к месту его неудачной переправы — и укрепил дерево так, чтобы на пути переправляющейся через воду погони точно оказался злополучный пень.

Размотал тонкий сыромятный шнур и натянул его поперек выезда на противоположный берег. Затем нашел для себя укрытие, приготовил лук, достал из колчана все свои стрелы и воткнул их в землю перед собою. Потом сел он на землю, опустил голову и замер. Что-то стало у него выборматываться, какие-то слова то ли говорил, то ли напевал он.

А как засобирался воин за реку, за быструю

А на тот берег, что густым лесом порос.

А сказала ему сестрица: не ходи туда

Не вернешься домой, пропадешь в лесу

А воин взял свое весло

А весло то, из бука тесано

А весло то само в ладонь легло

А отец говорит: не бери весло, не плыви

Пропадешь на том берегу, не воротишься

А воин отвязал чальный ремешок

А воин вывел човен на воду

А вышла на берег мать его

А вышла и говорит: не плыви, мой сын

Вот слетают вороны на лицо твое

Здесь он замолчал, прислушиваясь. Потом поднял голову – и в его глазах отразилась вся долина, под серым расхлябанным небом, с которого вот-вот должен был политься гадкий осенний пронизывающий дождь. И камыши, посреди которых он угадывал прогнутую спину его лошадки, и десяток домишек на краю долины, вверх по течению речушки, и неровная, петлявая линия верболоза по-над речушкой. И вал за его спиной, где не видать уже было его товарищей, и цепочка лоснящихся черных преследователей, величиною с жуков-носорогов. Теперь он разглядел цвета их семьи, враждебные цвета — и понял, что эти жуки везут его смерть.

На этой мысли он остановил себя и проверил, ладно ли укрыто его снаряжение и не видать ли его с направления подъезда к воде. Скоро и гости пожаловали. Они неслись во весь опор, не осторожничая, изо всех сил стремясь настичь горстку беглецов. Поэтому торопливый и небрежный план засады из одного воина удался полностью, да так, что любо-дорого глядеть.

Вначале сразу три головных всадника налетели на пень, точнее, на его страшные жала. Две из трех лошадей повредили ноги, отчего опрокинули всадников в речушку, а налетевшие задние в мгновение ока превратили этот участок реки в кровавую кашу. Стремясь поскорее вырваться из смертельной ловушки, они мешали друг другу, делали ловушку еще смертельнее и увеличивали число пострадавших. Сотня орала во всю глотку, задние, хоть и притормозили, но не поняли, что случилось впереди. Никто не видел врага. Кое-как прорвавшись к берегу, несколько всадников торопились вырваться из речной ловушки — и немедленно попались в следующую ловушку, посыпавшись с хрипами с коней. Тут уж воин из своего укрытия угостил их стрелами. Неожиданность, уже вторая, помогла ему: никто из четверых сброшенных всадников не успел ничего крикнуть и предупредить остальных. После такого воодушевляющего успеха воин, насчитавший полтора десятка искалеченных и несколько убитых, передумал умирать — и ужом скользнул в камыши, прихватив с собой лук со стрелами. Все равно задачу свою он выполнил: судя по виду прореженной сотни, погоня пока была отложена.

Всадники все же были воинами, поэтому они быстро навели в своих рядах порядок, разобрались с ранеными и убитыми — и рассыпались цепью с очевидным намерением найти врагов, нанесших им ущерб, и поквитаться.

Они окружили камыши, сразу рассудив, что лучше места для укрытия не придумаешь. Затем они принялись простреливать из луков камыши вдоль и поперек. Их усилия были вознаграждены: они попали в круп коняге, которая с диким ржанием и воплем выскочила из камышей и что есть духу припустила к домишкам в верхнем конце долины. Часть сотни, вскочив на своих коней, понеслась ей вслед, но большинство осталось. Они разожгли костер, наделали факелов -и принялись поджигать камыши со всех сторон, в надежде, что жертва, удушаемая дымом и преследуемая огнем, выскочит вслед за своей конягой.

Может, так бы и случилось. Но сквозь дым и пламя воин увидел то, что его враги, увлеченные безопасной травлей, пропустили. Из-за вершины вала, где скрылись его друзья-беглецы, появился большой отряд, среди его конников остроглазый воин с радостью заметил свою дюжину. Неполную теперь, конечно, без него.

И налетели воины, как вихрь. Рубили ханских всадников с ходу, не встречая особого сопротивления.

Наконец-то полил дождь, мгновенно делая глеистые тропинки скользкими. Скользили лошади, падали. Всадники спешивались, резали противников ножами, втыкали в лица и глаза стрелы, зажатые в кулаке, катались, увязая в глинистой жиже, удушая друг друга, умирая — и так и не ослабляя хватки

Сколько длилась эта бойня над безымянной речкой, возле безымянного поселения, посреди Подлой степи — того никто уже и не помнит.

Ни один степняк не ушел.

А воин выжил в этой схватке и пользовался заслуженной любовью и уважением товарищей. Но родители и сестрица домой его так и не дождались.

Где сложил он голову? Кто знает.

Т

ТЕЛЕГА И КОЛЕСО

Новенькая своенравная телега катила по краю луга, над веселою речкой, вдоль старых лип. Пара коней тянула ее. Колеса подскакивали на вылезших из земли морщинистых корнях деревьев.

Ах-ух! Хррррь! Колеса были недовольны тем, что телега гонит по ухабам не глядя, не бережет их.

А телега кричала: это вас-то мне беречь, четверых? А может, вы побережете меня, одну?

И продолжала скачку. Подпрыгивали мешки и кабаки, скрипела оглобля, скрипели тележные бока.

Возле самой верхушки холма приключилось-таки: налетела телега колесом на кочку в лоб, не выдержало крепление — и соскочило колесо!

Упала телега грудью на землю, покатились с нее кабаки, разлетелись мешки. Один из них, с мукой, напоролся на косу, полетела во все стороны мучная пыль и покрыла все и вся вокруг, смешиваясь с грязью и навозом.

А где же колесо? А колесо летело к реке, подскакивая на кочках, взлетая высоко и весело, от грузных ударов избавившись. Вот подлетело колесо в самое небо с обрыва речного, перелетело через кладку, откуда пялились девки, разинув рты, — да и обрушилось в воду, подняв столб воды.

Нырнуло, выскочило — и покачиваясь, понеслось прочь, вслед за бурною водою. Вот меньше оно, меньше. . . исчезло в речной дали.

Лежит теперь телега в грязи мучной. Не убереглась.

И кто это сделал?

ТИС, ВЯЗ, ОЛЬХА, ОСИНА

Тис растет возле священных мест. Тисовое дерево — символ вечной жизни. Из древесины тиса делают древки копий и стрел и тяжелые боевые луки.

Вяз – исключительно мужское дерево, дерево истинных душевных качеств настоящего мужчины. Именно мужчинам в полном смысле этого слова он отдает предпочтение, но неудачников не любит. Только тому, кто борется до конца, он дает силы.

Иногда одного крепкого объятия с вязом человеку может хватить на многие годы. Делают из вяза копья не только из-за прочности древесины.

Считается, что вязовые копья вселяют в воина отвагу и приносят удачу в сражении. В магии вяз привносит в заклятие устойчивость и опору.

Ольха крепко связана с производством мечей, кузнецы ценят ее древесину за самый лучший уголь для выплавки металла из крицы. Подобно тису, ольха — дерево кровоточащее, и рубить ее считается кощунством, навлекающим пожар на поселение того, кто ее срубил.

Ольха – дерево, покровительствующее семье; чем больше в семье детей и внуков, тем сильнее ольха поддерживает ее членов. Она укрепляет родственные связи, сплачивает всех членов семьи, ей свойственно соединять людей в род. Это дерево для женщин – хранительниц очага, дерево большого дома.

Осина – дерево, поглощающее дурную волю. Осина отгоняет злых духов, поэтому ее высаживают около жилья. В осиновой роще можно найти убежище от порчи и сглаза. Таким качеством обладает не только живое дерево, но и изделия из него. Осина помогает при навязчивых мыслях, беспричинном страхе. Она способствует проявлению внутренних целительных сил человека.

ТРАВКА-МУРАВКА

У Старых является после гелиотропа и подсолнуха третьей травой Солнца. Высушенный корень этой травы, помещенный в науз, носимый на груди, предохраняет и излечивает от болезней, наведенных злыми людьми. Влюбленным в разлуке наузы травкой-муравкой помогают сохранить верность друг другу, разгоняют тоску.

Если корешок носить на животе, то он защищает от потрясений и сумасшествия в неспокойные времена.

ТУГА

Что ты гладишь меня, ветер, теплыми ладонями по голове? Что ты льнешь ко мне, ласковый, словно белый барашек? Зачем заставляешь ты теплые волны соленые шептать соблазнения моей душе? Почему не разгонишься на просторе морском – и не ударишь в грудь, да так, чтобы мне на спину опрокинуться? Что с тобой ветер?

Почему ведешь себя не так, как поступал со мной между холмов и рек моей родины? Или ты забыл, как разорвал свинцовые тучи и дал золотому солнцу осветить покрытый до макушки диамантовой пылью холм, с вершины которого несся я к подошве, к замерзшей реке, несся так, что холодно было в груди, там, где сердце или забыл ты, как поднял в воздух столбом шуршащие листья – и как мир превратился в желтый, багряный и бурый? Ты забыл, как забросал меня ледяной вьюжицей, как ослепил мои глаза, как водил меня в поле на правом берегу, как заставил вырыть в снегу схрон – и тихо лежать в нем до рассвета, пока ты выл на просторе и резвился, замораживая снегирей? Или тебе напомнить, как мой парус бросил ты в мутные воды десны, как опрокинул челнок, как захлестнул меня волнами и едва не утопил еще до начала лета? Как погубил жарким дыханием всходы, как засыпал песком и мусором праздничную ярмарку, красных девок и сахарные петушки? Так что же ты мурлычешь, ветер?

Отойди от меня, я не знаю, кто ты.

О, солнце, ты снова покорно ныряешь в волны на западе, удобное светило, источник тепла и света. Но вспомни, для моей родины ты было средоточием жизни, оком света!

Как торжественно ты всплывало от Великой Степи, как расширялось на полнеба, как заполняло мой мир холмов и рек золотом и жаром! Когда ты являлось, мой мир превращался в пещь огненную, где впору ослепнуть человеку, как я.

Когда твои лучи касались пашни, ноздри заполнял щедрый дух земли, что жаждет рожать. Когда твои лучи находили почки, ростки, побеги – все это приходило в движение , выбрасывало листья, соцветия и соплодия.

Вокруг тебя, о солнце, вертелся мир моей родины.

Мы с восторгом следили за каждой минуткой твоего ослепительного бытия, и если какое облако смело прикрыть тебя – обязательно кто-то из нас грозил глупому облаку и воссылал моления, дабы скорее явило ты свой огненный лик.

Но этот желтый шарик, что несерьезно скачет по морю на закате – разве это ты, солнце моей родины?

Отойди, я тебя не знаю.

Звезды? Я помню вас в небе моей родины. Летними ночами, короткими, темными и полными звезд, венчался год на моей родине.

Мы были полны сил и радости, жаркими днями мы успевали помахать косами на пологих склонах, натаскаться воды из реки на огороды, загнать во двор скот от водопоя, и успеть самим искупаться в последних солнечных лучах. Когда наваливалась ночь, в купол над головой насыпались звезды.

Мы лежали на душистых охапках травы, загадывали желания, нарекали звезды именами наших комоней, стреноженных неподалеку.

Звезды слушали нашу болтовню, находился кто-то, рассказывал о небесной матери-корове, и о пути, который мать-корова пометила в небе каплями своего божественного молока. К этому моменту звезды в небе моей родины выстраивали Млечный Путь, и мы, уже в полудреме, мысленно отправлялись по этому пути, с восторгом загадывая, что же в конце-то?

А вы, звезды над морем? Вас слишком много. Сколько я ни смотрю на вас, вы не собираетесь в Млечный Путь.

Вы какие-то другие звезды, я вас не знаю, отойдите.

Море, море, море. Одно ты здесь настоящее.

Это твой край, все здесь подчиняется твоей воле, все живет через тебя.

Ветер служит тебе, выглаживая твои воды, или поднимая со дна волны, или расчесывая твоих белых барашков.

Солнце утром кажет оранжевый затылок на востоке, прочерчивает от востока к западу яркую солнечную дорожку, расцвечивает твои волны во все оттенки желтого и золотого.

В полдень оно греет тебя, а после ты закрываешься от него облаками.

Вечером появляются звезды и веселят тебя до рассвета.

Иначе не может быть, ведь ты щедрое и теплое, вот и мои ноги ты без тени высокомерия омываешь волнами и украшаешь водорослями.

Ты прекрасно, море.

Но там, где сходятся лесные болота, быстрая река и плоская степь, высится холм, покрытый холодным сверкающим снегом.

С вершины холма, оседлав утлую дощечку, несется мальчик.

Это я, море. Это я на родине, море.

Там мое сердце.

У, Ф, Х, Ц, Ч

УДИЛЬЩИКУ

Кто собрался удить рыбу, тот накануне не должен есть ничего жирного и скоромного, а только хлеб и пустую кашу. Ночевать лучше вне дома, на сеновале или в хлеву, чтобы не принести с собой сонный след к Реке, где его могут взять русалки и навредить домашним.

ХОЖДЕНИЕ КУНИЦЫ

Некий человек по прозвищу Куница жил со своими родственниками возле Реки. Река текла от полуночи к полудню, поселение находилось на правом берегу, а на левом уходила вдаль Великая Степь. От Реки лежала дорога к странам восхода.

Куница был мастер на все руки. И дерево было послушно ему, и металл, и камни покорно строились в такие стенки и горки, каких он хотел. Но больше всего Куница любил глину. Все знал о глине Куница! Умел найти лучшую для стройки, и для свистулек, и для горшков с полумисками. Горшки выходили у Куницы ладными, а когда ведешь по боку горшковому ладонью — горшок то ли посвистывал, то ли стонал в нетерпении пригодиться.

Не было в округе дома, в котором не набирали борщ ополовниками куницыными из горшков куницыных в миски куницыны с ложками куницыными. Ведь липовые ложки — вторая важная страсть куницына была.

И решил Куница, что пора ему ехать с ложками и плошками на восход. Жене своей он поручил хозяйство, скот и поле. Сыновьям велел помнить о его обещаниях, если сам он к сроку не вернется. Взял с собой нескольких подручных, навьючил на лошадей мешки и отправился с попутным караваном.

К полудню второго дня достигли попутчики стана в Степи. Куница велел развьючить лошадей и дать им отдых на пастбище. Сам же стал торговать с хозяевами стана и проезжими путниками.

Вечером Куницу позвали к костру. Главные хозяева угощали путников горячим питьем и обменивались рассказами. Рассказал и Куница о своем поселении, о рыбаках, охотниках и ремесленниках. Кстати у него и горшки в гладкой поливе, и ложки деревянные с собой оказались. Куница рассказывал увлеченно, разок даже скатал шарик из глины, которую колупнул прямо здесь, под ногами, и показал, как из шарика получается миска. Похлопали вежливо по плечу и сказали Кунице, что его товар будет иметь спрос в степи.

Чуть свет люди Куницы запрягли лошадей и двинулись дальше. Сердце его пело от радости при виде утренней Степи, такой мокрой от росы, такой пригожей, вымытой и сияющей. Желтые, красные, коричневые, жемчужно-розовые переливы ходили волнами по морю высоких трав невозбранно, высоко в хрустальном зените высвистывал свою несложную хвалу вселенской красоте жаворонок, в травах

Сновали какие-то мелкие зверьки, то ли зайцы, то ли сурки, против ослепительного солнца было не разглядеть. Сердце Куницы шептало ему, что он в раю. Его так радовало, что глина и дерево понравились опытным купцам, и даже большую часть товара, что он показывал, тут же купцы приобрели, для себя, не для продажи.

Эээээээгегегегегеге! — неожиданно для себя прокричал во все горло сдержанный и спокойный обычно Куница. Он так любил это утро, эту степь, этих всадников, что неслись навстречу ему и его людям во весь опор. Их тоже было не разглядеть против утреннего солнца, но они казались Кунице прекрасными и величественными. Что-то коротко свистнуло — и у одного из его подручных, который обычно возил деньги, из глаза выросло странное растение, на короткой стройной ноге, с растрепанным черным цветком наверху. Тут вокруг вовсю засвистело, но стрелы не зацепили Куницу. Он почувствовал затылком легкий шлепок раскаленной ладонью — Какой странный подзатыльник! — мельнуло в его голове.

И все сгинуло.

Вот так просто и не очень приятно начался дальний поход Куницы.

Все в степи было залито плотным и клейким желтым светом заката, байбаки застыли морковными столбиками. Бешеная скачка привела Куницу в себя уже довольно давно, теперь он пытался освободить рот, куда весьма умело была вставлена жесткая рукавица, которую он никак не мог выплюнуть и вынужден был мычать, но этот звук совершенно тонул в топоте копыт лошадей и недовольном гыргатании верблюдов.

Небольшой отряд достиг края неведомого стана и остановился возле самого большого войлочного шатра. Полог откинулся, оттуда выглянуло юношеское лицо, оглядело прибывших — и юноша скрылся в шатре.

Затем вышел солидный мужчина в сливового цвета накидке, или плаще. А может — халате? Куница не знал. В пути он огляделся и уже знал, что он представляет собой единственный груз этой небольшой — десять конников, двое на верблюдах — группы. Дальше начались переговоры, а после — торговля. Языка Куница не знал, но как же ему не различить торговлю? Люди на всех языках торгуются совершенно одинаково. Понял Куница, что стал он товаром, вроде его мисок, и немного приуныл. Правда, ненадолго, долго унывать он не умел, такой характер.

Наконец сторговались. Хозяин позвякал монетами. Захватчики Куницыны заметно расслабились, один даже похлопал Куницу по плечу. И тут Куница вспомнил этого человека, ведь вчера, у костра хозяев торгового стана он так же похлопал его по плечу, после показа товара.

Тут кстати и вытащили изо рта его колючую варежку. Варежкой и оказалась, верблюжьей. Куница еще чуток помычал, восстанавливая речь, потом приосанился и сказал, обращаясь к своим похитителям: ну вы и дураки все же! Что ж вы товар-то мой бросили? Вы хоть понимаете, сколько барыша потеряли? Ой, дураки-дураки! И вид у Куницы был самый простодушный и сокрушенный, искренне огорченный глупостью степных воров.

Он бы долго еще говорил, но хозяину новому прискучил, видно, его язвительный тон. Жахнули по кивку хозяйскому Куницу в висок кулаком.

… Что может быть красивее и волшебнее ночного неба над Степью в серпне! В глубоком черном бархате выложены дивные картины и надписи на неведомых языках, они составлены из разноколерных Отцовых светочей, которые не то, что факел или костер — их свет проникает прямо в тающую от восторга душу. Отступают дневные вопросы, вечные сомнения и мысли о том, что же кроется за пределами видимого, все уступает место созерцанию, человек обращается в огромный глаз на громадном сердце. Сладко… сладко… сладко… Отец небесный, как же сладок твой мир!

Но что увидит человек, если он находится на дне глубокой ямы, а сверху яма накрыта крышкой с двумя дырками для рук? Впрочем, иногда Куница видел — или ему казалось — как далекие звездочки наклонялись над одной из дырочек и подмигивали ему, погруженному во тьму. Однажды даже сразу две звезды заглянули.

Днем было светлее, но освещать в яме особо нечего было, поэтому даже тоскливее он себя чувствовал, чем ночью. Один раз в день крышка сдвигалась в сторону, сверху на земляное дно ямы шлепалась лепешка и опускалась на веревке тыковка с водой.

И потянулись дни нечеловечьи Куницыны… и сколько они тянулись? Вначале он пытался считать, делая ряды дырок в стене ямы. Но однажды Куница провалялся долго в лихорадке и забытьи, а когда пришел в себя, то сколько ни шарил по стенам, а ямок своих не нашел. Приснились они ему, что ли?

Однажды услышал он шум сверху. Шум ратный, железный, нешуточный. Шумело от темна до утра. Потом стихло. И тихо было долго. Никто не опустил в яму воду и не бросил лепешку. Стал Куница умирать. Вспоминал свою жену, сынов, поселение над Рекою, быстрой и чистой, на холме, у края леса, перед бескрайней Великой Степью на противоположном берегу Реки.

Снился ему в его предсмертных снах весенний ледоход, вот он, как и каждый год подряд, снес кладку, и она неторопливо, но безвозвратно уплывала по течению. Потом вода стала разливаться и подниматься все выше… выше… вокруг него порхали сомы, щуки, плотвы, окуни и караси, осетры, стерляди… словно птицы над деревом.

Он вспомнил, как любил это время в детстве. Паводок уже сходил, оставляя бездну маленьких лужиц и озерец, новых и сиюминутных, которые солнце высушит уже совсем скоро. Они с братцем и ребятней их улицы отправлялись промышлять рыбу в этих лужах. Как дивно бывало обнаруживать, как в крошечной лужице с покорным видом замерла, только поигрывая передними плавничками и чмокая жаберными крышками, красавица-стерлядка, которую, кстати, не очень-то и возьмешь, огонь-рыба, неутомимая.

Но огольцы не играли с рыбами в лыцарский поединок. У каждого с собой имелась увесистая дубовая колотушка. Один-два удара — и жирная добыча отправлялась в сетку, надежно привязанную к небольшой иве.

В полдень, когда каждый из добытчиков начинал уже беспокоиться, донесет ли до дому добычу, они садились обедать, словно взрослые мужики. С серьезными лицами. Каждый извлекал свой завернутый в тряпицу обед. Почти всегда это были блины с кашей. Удобно. Запивали они еду березовым соком, уже перебродившим, с добавленными кусочками сушеных фруктов, желтоватым, отменно резким, бодрящим.

Здесь Куница застонал, но достаточно невнятно, так как горло его уже опухло от обезвоживания. Сон сбился, Куницу вдруг подхватило уже летнее, теплое речное течение, стало поднимать его к свету… к свету. Понял Куница, что уже он умер и его несет к дальним берегам, где Предок стоит одною ногой в лодке на перекате речном. Предок не любезно отнесся к Кунице, он схватил его когтистой кистью за плечо и принялся терзать, хрипло выкрикивая некую абракадабру.

Куница очнулся от резкой боли в плече, от свиста, от ощущения смертельной опасности, и умирать ему перехотелось мгновенно. Он увидел на фоне ясного неба головы и плечи с руками, в которых были луки со стрелами. Полуфигуры радостно гоготали и пускали в Куницу стрелу за стрелой. Вот и еще одна оцарапала ему щеку, кровь хлынула черная в полусвете ямы. В Кунице, в его сердце, в его душе проснулось страшное желание жить.

И он принялся уворачиваться. Это было похоже на дикий танец, он весь превратился в тончайшее ухо, которое слышало скрип натягиваемой тетивы -и управляло послушным телом так ловко, словно это была верблюжья варежка.

Куница вился вьюном, в голове пронеслось воспоминание из детства: два огромных ратника ловят его с двумя дубинами, а он, прижимая к груди украденного у них печеного гуся, — уворачивается и уворачивается. Вот они начинают слабеть, падать: тяжелые дубины высосали из них все силы. Наконец куница понимает, все. И неторопливо удаляется от них, а они даже голову поднять ему вслед не могут.

Здесь -сложнее, но стрелки мешают друг другу, действуют неслаженно. Впрочем, время не было ничем ограничено. они неминуемо должны были его подстрелить, надеть на стрелу. И тогда Куница решил дорого продать свою жизнь. Он подобрал несколько стрел, определил, не прекращая увертываться, какая самая сбалансированная — и не глядя отправил ее вверх одним особым способом… Его он подсмотрел еще в детстве, когда на берегу Реки двое чужих устроили драку оружную за девушку. Тогда он и увидел этот ухват пальцами и особый бросок.

Его стрела достигла цели. Наверху раздался вопль, вниз что-то брызнуло. На мгновение сверху перестали стрелять. Зачем там злобно и непонятно зарычали — и стрелы посыпались дождем. — А вот теперь мне конец — подумал Куница устало, ибо дело и шло к концу.

И вдруг наверху раздались крики и отрывистые команды. Стрелы больше не летели. Свистнул аркан — и через мгновение Куница валялся на ярком солнышке и жмурился как крот. Когда его глаза попривыкли к свету, он увидел странных воинов, высоких, одетых полностью в черное. Они были повсюду, стан разорили. Главного станового куница увидел неподалеку от его шатра, тот валялся на земле, на нем по-прежнему была эта одежда, вроде халата. Но головы не было. Все головы, похоже, собраны были на свежевкопанные в землю жерди, красовались на верхушках.

Что ж, покупатели Куницы приказали долго жить, теперь следовало найти общий язык с его освободителями. Но все происходившее с ним в яме, стрелы и азарт стрелков, не внушало надежды на особый успех.

Обидчики Куницы оказались недалеко. Это была тройка воинов в черном, суетившаяся вокруг четвертого, у которого из глаза торчала стрела, это была стрела Куницы. Прямо над Куницей стоял огромный воин, настоящая гора — и пристально смотрел на него. Взгляд воина был совершенно непонятен Кунице, то ли прикидывает, на какую ногу наступать, а какую вверх тянуть, то ли гадает, откуда тот родом-приходом.

Троица отошла от раненого, да, похоже, уже умершего воина. Глаза черных светились злобой и ненавистью. Стрелы уже были наложены, достаточно было лишь одним движением натянуть тетивы — и… промахов на таком расстоянии не бывает.

Но огромный воин буркнул, не оборачиваясь — и трое обмякли, убрали луки, взяли своего мертвого товарища и понесли прочь. Гляделки с огромным продолжились, но теперь на Куницу навалилась усталость и запоздалый страх смерти. И он потерял сознание.

— Ну чта? Вси хараше? Видижи мине? -голос с тягучим и щелкающим призвуком в обычных словах привел Куницу в себя, на лицо ему лилась вода, ему поднесли бурдюк -и он жадно напился. В глазах снова прояснилось.

Перед ним был лохматый маленький мужичонка, тоже в черном. Он искажал все слова, но и сам понимал их, и произносил все же связные фразы. Довольно быстро Куница понял суть. Большому Сугудуру понравилась ловкость Куницы. Поэтому у него есть счастливая возможность присоединиться к славному и непобедимому воинству хумму. Все звуки мужичонка выговаривал так, словно у него во рту вертелась крупорушка. Но как Куница услышал, так в его голове и отложилось: или он становится воином этого воинства, или его голова пополняет компанию на жердях. Куница попробовал объяснить лохматому, что он не воин, но запутался в словах — и махнул рукой, там разберемся.

И назавтра с раннего утра начались истинные мучения.

Утром Куница был вышвырнут из шатра, словно нашкодивший пес. Нежно-розовое солнце деликатно выскользнуло из-за края Степи и тихо стало продвигаться под полупрозрачными облаками вверх. Куницу вздернули на ноги сильной рукой и показали направление.

Бежать, это он сразу понял.

Бежать пришлось долго, Сугудур скакал рядом верхом на мелкой невзрачной лошаденке, незнам как выдерживавшей его бычью тушу. Всадник задавал темп, Куница его выдерживал. Потом Сугудур отстал, извлек лук — и, к ужасу Куницы, в него со свистом понеслись стрелы

Теперь он не только бежал, но и уклонялся от выстрелов Сугудура. Куница обнаружил, что сил у него прибавилось, он вынужден был двигаться гораздо быстрее. Все же через час, когда это упражнение было завершено, он был в крови. Сугудур дал ему отдышаться, смыть кровь в крохотной речушке, до которой они добрались, упражняясь в ловкости.

Потом громадина потащил Куницу на берег, где выхватил изогнутый меч и принялся обрубать ветки на вербе. Вскоре половина дерева таращилась на куницу маленькими обрубками. Сугудур пустил стрелу точно в торец одной ветки, затем отдал лук Кунице. Никакие мычанья гончара не дошли до немногословного воина. Куница кое-как натянул тетиву, пустил стрелу, да мимо.

Сугудур как засветил своей камчою Кунице вокруг плеча! Да с оттягом! Куница понял, что его хватит лишь на пару промахов, громадина убьет его своей нагайкой.

Вторую стрелу он целил намного тщательнее. Пыхтел, мерился. Но и эта стрела пролетела сквозь ветки вербы, не зацепив ничего. Куница сжался в комочек, ожидая второго ожога. Было тихо, только хрипло дышал громадный воин. Потом он поманил к себе Куницу и показал ему два пальца и на колчан, потом добавил третий — и выразительно провел рукой по горлу. Куница пристально посмотрел на него и кивнул. Затем он взял лук и стрелы, а Сугудур внезапно ударил его нагайкой. Сила второго удара действительно заставила думать, что следующий будет последним.

Куница пришел в себя, собрался в комок, тщательно прицелился, остановив дыхание. Но вдруг отбросил лук, а стрелу зажал особым образом между пальцев — а потом метнул прямо в Сугудура. И зажмурился, готовый умереть, не сходя с места.

В полной тишине Куница слышал только суматошное туканье своего сердца. Потом зашуршало, захрипело — и раздался шум мощного падения. Куница открыл глаза — и столкнулся со взглядом Сугудура, полным ярости и ненависти.

Куница содрогнулся, но заметил, что Сугудур лежит без движения, выкатив свои черные зенки, а в том месте, где шея великана была вставлена в его объемные мышцы, торчит стрела, и оттуда бьет маленький чермный фонтанчик, который вот-вот опадет… опал. Куница сел на землю безо всяких сил.

Впрочем, времени не было. Он не знал, когда собирался прискакать лохматый толмач. А могли и другие захотеть поучиться у великого Сугудура, как из ямной крысы делать великого воина.

Куница потихоньку поднялся, поймал лошадку, обшарил седельные сумки и воздал хвалу предусмотрительности покойного Сугудура: его многочисленные сумки, сумочки и сумчонки содержали столько полезного, что теперь он готов был отправиться Великой Степью сколь угодно далеко.

Предстояло еще одно неприятное, но необходимое дело: Сугудура необходимо было обыскать и кое-что у него отобрать. Куница мертвых боялся, очень боялся, но сейчас у него не было времени бояться.

Обшарив труп, он стал обладателем кожаного мешочка с монетами из тяжелого желтого металла, с квадратными дырками, с летучими ящерицами, ловко выдавленными на них. Еще он нашел два хороших метательных ножа, и неподъемный изогнутый меч, от которого отказался.

Отказаться пришлось и от громадных, как човны, чуней из лохматой лошадиной шкуры. Выпало ему отправляться в дальний и опасный, теперь он это точно знал, путь к родной реке босиком. Зато голову его защищал войлочный шлем Сугудура.

Куница еще кое-что знал о нравах степняков, правда, не было уверенности, что эти степняки — настоящие, с теми же традициями. И все же — стоило попытаться. Куница с превеликим трудом поднял обеими руками меч Сугудура — и одним ударом отрубил ему голову. Теперь, если они правильные степняки, то день потратят на очистительные обряды.

За ним непременно будет погоня, Куница был в этом уверен. Степняки не прощают вероломства, а то, что сделал с Сугудуром ямный пленник, иначе, чем вероломство и не истолкуешь.

Великий воин пощадил ничтожного раба, приблизил к себе, лично взялся учить его воинскому искусству. Сколько поколений мальчиков лежали зимними вечерами в задымленных войлочных шатрах и горячо мечтали когда-то, за проявленную ими доблесть и бесстрашие, удостоиться этой чести. А этот подлый и жалкий шакал — вот что учудил. Смерть ему, смерть любой ценой!

И будут гнать тебя, Куница, пока не загонят в какой тупик, возьмут живым, привезут к верховному правителю этого войска — и станут убивать медленно, час за часом, день за днем. Куница слышал о таких случаях, когда казнь длилась месяц. Старые тогда сказали, что дух воина, которого так нещадно уничтожают, может потеряться в мучениях и никогда не добраться до Предков на дальних перекатах.

Этого Куница страшился тоже. Но он выбрался из ямы — и теперь не мог позволить себе умереть. И он повернул в сторону стана, на котором отряд хумму ждал теперь Сугудура.

Вот еще одна услуга, невольно оказанная мертвым Сугудуром: он погонял Куницу вокруг стана так основательно, что теперь тот прекрасно понимал, где что находится. Поэтому он использовал совершенно незаметную балочку, очень длинную, но мелкую, глубиною в рост его лошадки, прошел балкой, ведя лошадь в поводу, потом привязал ее к крепкому бузковому деревцу.

Когда он выполз и посмотрел в сторону стана, то испытал удивление и ужас.

Вся Степь, сколько он ее видел, была покрыта шатрами. Вечерело, солнце уже ушло под землю, оставив на том месте, где оно нырнуло, красно-фиолетовый завиток. Сумерки овладели землей, травой, легкий туман скрыл табуны пасущихся лошадок и часть шатров с кострами перед ними.

Но Куница видел, что пришла огромная армия черных захватчиков! Он больше не думал о погоне мстителей за Сугудура. Открылась ему великая беда, пришедшая на его землю, пусть она и не дошла еще до его города на холме, до его чистой и быстрой Реки, до его жены и сыновей.

Время прятаться и стараться выжить было позади. Пришло время для другого!

Куница вернулся к лошадке и проверил надежность закрепления седла и уздечки. Одним из ножей он отрезал часть тяжелых седельных сумок. И вскочил на спину лошадке.

О прекрасный черный кубок ночи! Твой бархат полон обаяния древних историй, ведь все герои, совершившие великие подвиги во славу своего народа, все прекрасные девы, которыми гордились народы, породившие их красу, все мудрые и беспощадные правители древности, все мудрейшие предсказатели и колдуны — все они здесь, над нашей головой, расселись гармонично и объединенно. Более не враждуют они между собой, не завидуют и не наносят друг другу смертельных ударов. Они взошли на алтарь истории, их имена принадлежат вечности.

Разве есть им дело до того, что творится на земле, которую они оставили навсегда? Теперь они выше всех надежд, стремлений, желаний, замыслов, неприятий, сговоров, союзов, противостояний, привязанностей, страстей, страданий, любви.

Они – недостижимы. И что им до крохотной точки, искорки, промелька в ночи? Что им его тревога, ярость, страх, отчаяние, жертвенность? Что им до комочка его сжатого в груди сердца, полного отчаянной решимости успеть предупредить своих? Кунице отчаянно везло. Несколько раз он на волосок разминулся с разъездами черных воинов. Стрелы снова свистели вокруг него и его лошадки, но предки не дали им попасть в цель – и это добавляло Кунице сил, и скорости его лошадке, которая, казалось, была благодарна Кунице за то, что тот освободил ее от непомерной тяжести Сугудура.

И лошадка, и ее всадник слились в единое целое, сжимая ногами потные бока, Куница ощущал, как ее сердце бьется в унисон туканью в его висках. Это не был бег, это был полет! И он продолжался три ночи и три дня. Ни единой остановки, ни мгновения передышки. А на исходе третьего дня произошло сразу два события.

Куница увидел холм над своею рекою – и хрипло заклекотал что-то пересохшей гортанью. Его лошадка, словно тоже понимая ход событий, упала внезапно и резко, словно расколотый ледяной столб. Куница покатился, скользя по росе.

А когда вскочил и подбежал к лошадке, она уже и глаза под лоб завела. Кивнул Куница — и побежал сломя голову в сторону холма на горизонте.

Воины Сугудура не налетчики. Эта беда – надолго. Но для начала – предупредить своих и не быть наголову разбитыми в первом же бою.

А там – посмотрим…

ХРАНИТЕЛЬНИЦА ЗЕМЛЯ РОДНАЯ

Много было народов на свете, большая очередь просителей У Отца Небесного. Каждый народ просил себе счастливой доли, щедрой земли, богатства и покоя. И дадено было многим Отцом Небесным по просьбе их.

Где же были наши предки, какое место в очереди занимали они, когда до них дошла очередь, если наша земля вышла вот такой, какая она есть? О чем просили они? Были ли они полны необычных желаний? А может, это мы глупы и не понимаем плана наших Праотцов, который они сложили на века вперед? Или у них с Отцом Небесным был свой, особый уговор?

Не одну сотню лет задумываемся мы над этими вопросами. Ведь Земля наша, которую, как и всем народам, дал Небесный Отец по просьбе наших Первопредков, — она непохожа на другие земли, народы которых счастливы и покойны.

Наша Земля, кормилица и защитница, она составлена из бездны разного, положенного на тарелку Великой Степи, словно это угощение для нежданного гостя, словно все собрались на пир, и уселись, и пируют, -как вдруг заявляется дальний родственник, который, конечно тоже имеет право быть здесь, но его ведь уже и не ждали.

Пирующие откидывают на тарелку по куску из своих тарелок, каждый понемногу. . .

И вот, странная картина образуется: тот, что поздно пришел, кому собирали угощение по крохам, сидит перед тарелкой, на которой есть все, чего может душа пожелать, любое угощение из того, что было на столе. И до многого из того, что у него в тарелке, никогда не сможет дотянуться рука тех, кто сидит здесь давно и важно.

Так и у нас: все есть на нашей Земле, все земные, небесные, поднебесные и водные удивления. И у многих от зависти слезятся глаза и руки тянутся к этой тарелке.

Наши горы покрыты плодородной землей, с них стекают реки, полные целебной водой, а деревья красивы и прекрасны, под рукой мастера дерево с наших гор превращается в то, чего душа пожелает.

Превосходная козья и овечья шерсть под водопадами становится белее самого белого, самого первого снега, а мясо овец и коз, их молоко и брынза из этого молока, нежны и небесно вкусны.

Льняное рядно, вытканное в горах, мы покрываем узорами, тайну начертания которых наши Первопредки получили от самого Отца Небесного, в этих узорах сокрыты все тайны наши и тайны Земли нашей, в них сокрыты пророчества о будущем и воспоминания о детстве мира.

Словно огромные дворовые псы, наши горы лежат на заходе и на полудне нашей Земли и охраняют ее с захода и с полудня.

Наши леса, вместе с болотами в Палеси или на холмах Боковины, надежно укрывают такие тайны, которым не суждено быть раскрытыми до самого конца мира.

Это тайны мира, они ворочаются в трясинах и под ненадежными коврами из мхов, колышущимися под самыми осторожными шагами. О них бурчат глубины черных ледяных в самый знойный полдень торфяных озер, и пузыри лопаются на их вязкой поверхности.

Вечно молчаливые и хмурые, наши леса щедро одаривают нас грибами и ягодами, дичью и плодами деревьев. Наши леса дают нам тепло морозной зимой и крышу над головой.

Для чужих наши леса непроходимы, с захода и полуночи лежат они, всех впуская в себя — и наружу не выходит никто. Так они охраняют нашу землю с захода и полуночи.

Тысячи рек текут в нашей Земле. Они полноводны, их вода питает наши посевы и огороды наливаются плодами благодаря нашим рекам. Они полны рыбы, которая радует тело и душу, благодаря которой мы делаем наше удивительное оружие, наши луки, силе и меткости которых завидуют народы на заходе и на восходе, на полуночи и на полудне.

Летом реки — наша защита от солнечного зноя, а зимой — отрада для игривой души.

Они текут повсюду и во все стороны, они — наши дороги, радостно несущие на своей спине наши човны и чайки. Но для чужих човнов -у них приготовлена смерть и неудача, мели, притопленные бревна и непостоянные глубины. Реки обороняют нашу землю внутри.

С полудня нашу землю омывает море. Это очень большая и соленая вода. Она богата и полезна, возле моря силы втрое скорее возвращаются к людям и животным.

Море полно рыбы и диковин, на его дне мы находим тайны, которые море похищает в далеких краях и прибивает к нашему берегу. Море носит на своей спине большие корабли, но оно — не дорога, оно – тысяча дорог.

В нем, словно сказочный замок, возвышается Таврида, почти откушенная жидкими солеными челюстями. Но переход все же сохранился, полуостров не стал островом. Таврида — это маленькая копия всей нашей земли, только на полуденный манер, со всеми изысками и усладами тепла, солнца и природной щедрости.

Такая же — тарелка Степи, с горами, лесом, соляными озерами, целебными источниками, уникальными растениями. . . Таврида, наш маяк на полуденной оконечности великой Земли.

Когда к нам приближаются чужие корабли с недобрыми помыслами, море темнеет и покрывается огромными волнами и клочьями пены. Так оно старается защитить нас от вторжения.

Оно охраняет нашу землю с полудня.

Все эти кусочки выложены на тарелку Степи, которая на самом деле и есть главное наше достояние, главный дар, зеница нашего ока, то, что ни при каких раскладах судьбы не должны мы проиграть, — но передать нашим детям, и внукам, и правнукам.

Но как же так вышло, о вы, соседи справа и слева, сверху и снизу, как вышло, что наша Великая Степь, где посреди буйства разнотравья, разноптичья и всякого зверья — только мысли о свободе и величии должны приходить в голову, где нам бы с вами брататься и пировать во славу Небесного Отца ныне и присно и во веки веков – точится кровь, и притеснения, и глаза ваши завидущие не дают заснуть в покое ни нам, ни нашим детям, ни нашим псам сторожевым? Почему вы катитесь по нашей голой Степи за ордою орда, чего не хватает вам на ваших сочных нивах, в ваших буйных садах и лесах, отчего вас не радуют ваши моря и реки, что так плохо с вашими землями, что вам намазанной медом кажется наша скромная, нарезанная из кусочков и намазанная на Степь родина? Ведь мы пришли в этот мир беззаботными гуляками, лежебоками и певунами. Шаг за шагом овладевали мы мирными умениями, надеясь, что с их помощью мы украсим наш скромный мир и нам еще веселее и спокойнее будет пить нашу чару с друзьями и распевать песни, которых во множестве наплодила наша нежная душа.

Сердце наше тянется к мирному труду. Вырастить во славу Небесного Отца колос, да откормить овечий бок, да отыскать румяную ягоду или крепкий боровик, в полдень напиться всласть из журчавого ключа горстью водички со вкусом весеннего неба — вот и все, больше ничего нам не надобно.

Но нет. Вам мало Земли Ангелов.

Вы не дали нам наслаждаться трудом и миром. Вы приходите к нам с войной, все, волна за волной. Вы, верхом на злате, с железом, идете и тщитесь забрать живое, то, что еще не созрело, не отъелось, не найдено и не сорвано! Но ведь это не вам Небесный Отец дал под руку нашу Землю!

Это наша Земля, здесь схоронены кости всех наших Предков, здесь за дальними перекатами стоят одной ногой в човне на порогах наши набольшие, те, кто вел и вечно будет вести нас и оберегать. И не вам, чужедальние, погасить наше солнце.

Вы не дали нам вкусить ни свободы, ни покоя, ни мира. Что ж. вы принесли нам свой урок — и мы его выучили.

Вы стали грабить и жечь наши поселения — и мы научились вначале укреплять их, строить высокие стены из бревен и камней, и окружать их глубокими рвами с водой на дне и острыми кольями, которые всегда рады были принять на себя кое-кого из незваных гостей.

Мы научились запасать в наших поселениях воду и провиант, пока вы осаждали их, мы сидели в осаде, ели болтушку и пели песни.

Мы научились не жалеть на головы атакующих горячую смолу и горячее масло, мы используем смесь льняного, орехового и деревянного масло, мы перекаливаем эту смесь на огне — и когда льем ее вам на голову со стены, то воздух стонет и вспыхивает, так хороша эта смесь.

Мы научились прятать все, что представляет для нас ценность -и влечет и манит ваши завидущие сердца.

Мы прячем наше майно под землей, на деревьях, в чащах, на вершинах гор, под водой, там, где вам вовек не найти то, что наше. Мы окружаем наши тайники и клады ловушками, капканами, силками, ловчими ямами с кольями на дне.

Наш слух ласкает треск ваших костей, ваши вопли из ям, ваши стоны и бульканье, когда вас засасывает жадная трясина.

Мы, весь народ, от мала до велика, научились делать такие луки и стрелы, с которыми не сравнятся никакие ваши. Наши стрелы летят дальше, наши внуки целят точнее, наши лучники умеют пробить ваш панцыр и пригвоздить к земле и всадника, и коня.

Наши старухи носят за поясом телепни, которыми любая их них справляется с любым из вас.

Наши младенцы делают себе рогатки, а потом сносят с коня всадников, вышибая глаз с первого камня.

Наши кузнецы умеют ковать хладный полад, за этим секретом отправлялся не один прознавала за Ольгу, не один десяток лет пропадали воин за воином, но теперь любой кузнец, в самом захудалом Залесском поселении за два дня выкует клинок, который будет разносить ваши клинки на куски и резать доспех вместе с вашими ребрами, словно это сымалец на солнце.

На нашей стороне — вся наша Земля, дороги воюют с вами, реки воюют с вами, леса и горы воюют с вами, Степь вас водит, звери вас раздирают, птицы вас выслеживают, ваши кони проваливаются в байбачьи норы и ломают ноги — а вы думаете, что это случайно?

И мы не скажем вам спасибо в конце, когда сгоним всех захватчиков на один обрыв над прибрежными камнями и надвинемся кольями — и сбросим вас вниз.

Не станем благодарить вас за то, что вы из нашей Земли, нашего рая, сделали кипящий котел воинской доблести, что вы заставили каждого из нас проявить мужество, волю и смекалку.

Не вы, но наша Земля вдохнула в нас силу, наши дети делали из нас героев, наши Предки, пристально глядя на нас, не позволили нам спасовать.

Вот кто выковал нас великим народом, который вам не сожрать вовек!

А наша земля и доля и всегда-то были завидной Землей и Долей.

ЧЕРЕМУХА

Черемуха – нежное дерево, дружески настроенное к молодости, врачует душевные разочарования молодых, помогает проявлять нежную привязанность, юную страсть, но не допускает ничего низменного.

Если в вас говорит не душа, а тело, черемуха не принесет вам пользы.

Если вы уже немолоды, устали от превратностей судьбы, она поможет вам снова полюбить людей, жизнь.

ЧТОБЫ ПОМОГ ЗАГОВОР

Пойди к Старому, испроси благословенье. Помолись Отцу Небесному и Матери Сырой Земле и Предкам за перекатами.

Да и делай.

Щ

ЩЕДРОТАМ ТВОРЦА НАШЕГО И НАШЕЙ ЗЕМЛИ

Отец Небесный!

Во дни лета теплого и щедрого, когда созревает зерно на наших полях, когда благоденствуют на пастбищах наши стада, когда резвятся во степи наши табуны, когда досыта едят наши дети и старики, когда наливаются на ветках сладким соком твои дары;

И снежной зимою, когда земля наша скрыта от глаз белой шубой, когда наш скот приносит щедрый приплод, когда наши гречкосеи веселятся и славят Твое имя за свое блаженство и отдых, когда наши дети резвятся и скользят с гор и по рекам;

И бурной весною, когда весь мир пробуждается и рвется жить и любить, когда взрослеют наши отроки, когда птицею проносится провесень, от души напаивая нас соком березовым и кленовым, когда зеленое море затапливает землю в Твою честь и нам на радость;

И желтошуршавой осенью, когда мы славим Твое имя и благодарим за урожай, а наши житницы ломятся, а наши погреба трещат, и все мешки полны, и все ямы заполнены и закрыты до весны;

Во все дни нашей жизни мы славим имя Твое, ибо дал Ты нам лучший удел, дал нам землю щедрую и красивую и разную и родную, а мы засеваем ее по весне зерном, по осени — удобряем навозом, а в конце дней наших — своими костями. И так она постепенно становится нами, а мы — ею, нашей землей, которую Ты нам дал, чтобы мы жили на ней, вели род свой, берегли народ свой и прославили до конца времен Твое имя!

И мы славим Тебя неустанно, ибо Ты дал нам дело и дал вселенную, для которой наше дело, и не скрыл от нас Твой замысел.

Наша Земля, которой отдаем все дни жизни нашей, которую обносим границей, разделяем на участки, огораживаем их, определяем склонность каждого участка, готовим землю, пашем ее, засеваем, загребаем, рыхлим, пропалываем, поливаем, прорываем канавы, возводим на ней дома и хлевы, кладем дороги, очищаем ее, удобряем, высаживаем сады, выкапываем в ней погреба и зерновые ямы, даем отдохнуть под паром, жнем, косим, рубим, собираем и убираем, сгребаем, молотим, мелем, замешиваем, печем, едим, благодарим, бережем, стережем, охраняем, защищаем, проливаем кровь, кладем головы, идем в свою Землю.

О ты, великая наша Земля, последний наш приют; нет у нас ничего, кроме тебя!

А у тебя — только мы.



Яндекс.Метрика